Главная страница » ОБЩЕЕ » Тайны мира » Созерцатель тени (В. Пелевин)

Созерцатель тени (В. Пелевин)

Созерцатель тени


А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза, и не вернется он бегом к тому, что он в силах видеть, считая, что это действительно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

Платон


Вкрадчивый вопрос «на чем вы ездите?», задаваемый в московских сумерках для быстрой социальной идентификации собеседника, Олег Петров в молодости уверенно отражал словами «бывает, на грибочках, бывает, на кислоте».

Когда эпоха первоначального накопления вступила в фазу нестабильного загнивания, а Олег завязал с веществами и овладел матчастью, он стал отвечать, что от сотворения мира сохраняет абсолютную неподвижность, а его кажущиеся перемещения в пространстве — галлюцинация наблюдателя, и вот на этом самом он и ездит.

К тридцати пяти годам он настолько потерял к людям интерес и доверие, что стал говорить просто: «машины нет». И даже ленился добавлять, что никогда не было и не будет, как нет постоянной работы, семьи и места на кладбище.

О существовании Метода он узнал совершенно случайно, когда сопровождал в качестве гида-фрилэнсера (это был его основной способ зарабатывать на жизнь) двух путешествующих по восточной Индии москвичей.

Москвичи были характерные для нового тысячелетия — те самые «пидорасы, выкованные из чистой стали с головы до пят», приход которых провидел из бездны Венедикт Ерофеев: безупречно заточенные на успех выпускники тренинга «лайфспринг++», уже приблизившиеся к реализации его высшего плода — открытию собственного небольшого дела по заточке высокоуглеродистых пидорасов под названием «спринглайф++» или около того.

Один, с лицом мексиканского убийцы, практиковал какой-то закрытый тибетский культ. Второй, удивительно похожий на мушкетера усами и бородкой, уже завязал с буддизмом и искал теперь выход на секту душителей-тхагов, искренне расстраиваясь после каждого облома в очередном храме Кали. Но главной целью путешествия было повышение профессиональной квалификации.

От прихожан будущего тренинга предполагалось скрыть первую благородную истину [18], заменив ее последней прошивкой эзотерического сознания, и заготовка фуража шла полным ходом: москвичи снимались на фоне таинственных руин (консервный завод тридцатых годов, сильно размытый мансунгами), прислушивались к ветру в листьях дерева бодхи (росток от ростка того самого, ну вы поняли) и шептали свежевыученные шиваитские мантры в сторону самого страшного из наблюдаемых изображений, щита с рекламой индийского филиала МТС.

Оттуда глядел демонический сверхчеловек с недобрым взглядом, похожий на чеченского танцора, решившего стать шахидом на следующем этнографическом фестивале — причем рук у него было шесть, все железные, кончающиеся какими-то инфернальными зажимами, отвертками и пипетками. Скорей всего, это был вписанный в мировые тренды молодой городской профессионал, составляющий стержень и опору модернизационного класса, Олег именно так сразу и подумал.

Вместо действующих святых, на промывания у которых была очередь и у людей побогаче, москвичи подолгу беседовали с местными экскурсоводами — те говорили на сносном английском и владели оккультным дискурсом не хуже настоящих махатм.

Один такой экскурсовод, молодой парнишка с еле пробивающимися бакенбардами, рассказал довольно стандартную историю про летающего отшельника, жившего на вершине местной горы десять лет. Все это время отшельник питался только поднятой по позвоночнику змеиной силой кундалини. Переводя, Олег глумливо подумал, что местному правительству следовало бы построить вокруг этой технологии здешнюю Продовольственную Программу.

И тут экскурсовод добавил нечто такое, чего Олег никогда раньше не слышал:

— И еще он был заклинателем тени…

Так Олег перевел. На самом же деле гид употребил выражение «shadow speaker», которое можно было понять по-разному — как «говорящий с тенью» и «теневой говорящий».

— Что это? — спросил один из москвичей.

Тут Олег сделал что-то непонятное. Вместо того, чтобы перевести вопрос, он презрительно махнул рукой.

— Ответвление заупокойного культа, — сказал он наугад, — говорят с духами предков. Делают вид, что говорят… Чистое шарлатанство, конечно, реальной ценности не представляет.

Интерес москвича угас, и он спросил что-то про кундалини.

— Надо давить на муладхару специальным дыханием, — охотно начал юный индус, — но перед этим обязательно должны быть раскрыты все чакры. Я могу рекомендовать одного саду, который даст самые точные указания…

Дальше все было как обычно.

Прощаясь с гидом, Олег взял его телефон.

 

1


Вечером москвичи-лайфспрингисты наконец проявили себя с теплой человеческой стороны — протрескались в своей гостинице купленным в аптеке кетамином, ветеринарным препаратом, переносящим сознание психонавта в пространство собачьего забвения, оно же измерение чистого духа (ибо Атман везде).

Пока гости странствовали в духовном космосе среди обрубков щенячьих хвостов и ушей, Олег выполнял функцию бэбиситтера, а когда активная фаза трипа прошла и началось обсуждение приобретенного психоделического опыта («я тебе говорю, у России кишечник совсем коротенький, а у Индии длинный, такой длинный, что его даже до конца не проследить — вот от него-то и вся эта ебаная грязь…»), незаметно вышел, позвонил юноше-экскурсоводу и договорился о встрече в единственном местном ресторане, где можно было есть без риска для жизни.

Индус ждал его за столом под открытым небом. Отсюда открывался вид на горную гряду, где каждая гора была жилищем какого-нибудь местного бога — а каждый из этих богов, в свою очередь, был локальной эманацией или Шивы, или Вишну, или Брахмы.

— Shadow speaker? — переспросил индус. — Сколько денег ты хочешь потратить? Я мог бы организовать экскурсию в один малоизвестный храм…

Олег дал ему пятьсот рупий.

— Я тоже гид, — сказал он. — Зарабатываю тем же самым, что и ты, так что не дури мне голову. Вор не должен воровать у вора. Профессионалы не должны морочить друг друга. Расскажи, что знаешь.

Молодой индус взял деньги и улыбнулся.

— На самом деле знаю немного, — сказал он. — Это такая легенда. Считается, что, если долго концентрироваться на тени, она ответит на вопросы и покажет истину.

— И все?

— И все.

— А где получить более подробную инструкцию?

Тут гид во второй раз удивил Олега. Он сказал:

— Более подробную инструкцию получить в принципе можно. Я мог бы придумать ее сам, а мог бы посоветовать куда-нибудь за ней отправиться. Но если вор не должен воровать у вора, я скажу правду. Других инструкций искать не надо, потому что все необходимое я тебе уже сказал.

— Но ведь надо знать, как именно концентрироваться на тени.

— Ты не понял, — ответил гид с улыбкой. — Все расскажет тень. Спрашивать теперь надо не меня, а ее. Метод заключается именно в этом…

— Но ведь нужна, наверно, какая-то передача, чтобы делать такую практику?

— Вот это она и есть.

Олег поднял глаза на собеседника.

Была уже почти ночь. Темное небо с силуэтами гор казалось древним грязным ковром, засаленным затылками неисчислимых жуликов — и сидящий напротив индус вдруг представился Олегу не молодым, а, наоброт, невероятно древним стариком, главным вором в той гильдии, к которой он только что имел наглость себя причислить. И еще мелькнула мысль, что отшельник, о котором рассказывал индус, и сам индус — это один и тот же колдун, кроме полетов в небе и разговора с тенью освоивший еще одну магическую технологию, главную по нынешним временам — умение прикидываться молоденьким гидом и за небольшую мзду рассказывать волшебные истории о самом себе.

Олегу стало страшно. Вытащив из кошелька новенькую тысячу рупий, он искательно протянул ее гиду — словно отдавая себя под защиту нарисованного на банкноте Ганди. Индус строго поглядел на Олега, но деньги взял.

 

2


На следующее утро хмурые после ветеринарного трипа москвичи засобирались назад в короткий кишечник. Правда, мексиканский убийца, громко возмущавшийся местной антисанитарией и наглым разгильдяйством аборигенов, настойчиво предлагал поехать в Варанаси («поглядеть, как этих гандонов жгут»), но убедить мушкетера отправиться к священным кострам на берегах Ганга ему не удалось — тот чувствовал себя вяло.

Олег окончательно утвердился во мнении, что главная проблема высокоуглеродистых пацанов в мотивации — она появлялась у них только на время тренинга, когда надо было регулярно отчитываться на плацу о проделанной работе, а потом пропадала, и они превращались в ту же субстанцию, какой были раньше, только с дырочками от вилки. Впрочем, платили лайфспрингисты хорошо и делиться этими мыслями Олег с ними не стал.

Посадив москвичей на самолет, Олег посчитал деньги. С учетом негласно сэкономленного натряслось золотой пыли аж на целых три месяца скромной жизни в Гоа. Хватало даже на перелет.

Сначала Олег поселился на Палолеме — это был его любимый пляж на юге. В маленькой уютной бухте никогда не поднималось больших волн, пальмы подходили к самой воде, а по утрам, примерно с шести часов, когда рыбаки выбрасывали улов на берег, начинали страшно орать привлеченные рыбой вороны — в точности как в Москве. Приятно было, проснувшись от их грая, поглядеть в темное окно, совсем уже решить, что ты дома и за окном декабрь — а потом вспомнить, что через час можно идти купаться.

Шагая по утреннему пляжу мимо спящих коров и норовящих пожать руку продавцов бижутерии, Олег поглядывал на свою тень. Тень молча глядела на него, и Олегу пришло в голову, что время для нее течет в другую сторону.

Утром она была длинной и худой, с позорно узкими плечами и изломанной шеей, а к полудню превращалась в крепкого карапуза с маленькой головой. Правда, потом она опять начинала вытягиваться. Выходило, что тень рождалась изможденным старцем, несколько часов молодела, а затем снова двигалась к смерти. Олег нарисовал на песке график: возраст тени менялся в течение дня таким образом, что это напоминало букву «V» с нижней точкой в полдне.

«Интересно, — подумал он, — если бы человеку при рождении было семьдесят, а к середине жизни он молодел бы лет до пяти — и потом опять начинал стареть? В полдень он имел бы тело ребенка и опыт взрослого…»

Следующее его открытие было на самом деле очевидностью, о которой он просто раньше не задумывался.

Тень проживала всю свою жизнь за день. А ему стукнуло уже тридцать пять лет. Значит, у него не было какой-то одной постоянной тени — у него их было триста шестьдесят пять каждый год, а за всю жизнь перед ним прошло больше десяти тысяч этих странных, живущих наоборот существ. И только их крайнее сходство друг с другом и молчаливость позволяли ему так долго заблуждаться, принимая их бесконечную процессию за одного и того же спутника.

«Но какой тогда смысл говорить с тенью? Что она может знать, если живет меньше, чем самое крохотное из насекомых?»

Подумав, Олег понял, что все не так просто. Бабочка-однодневка (он откуда-то помнил, что их зовут «эфемеридами») действительно жила только день — но никто на ее месте не дорожил бы этим днем сильнее. Для нее это действительно был тот самый «last day of your life» [19], о котором пел когда-то Фил Коллинз. Значит, никто не мог дать лучшего совета, как им распорядиться…

Зайдя в интернет-кафе, густо оклеенное портретами седобородого старца перед горящим на алтаре огнем (словоохотливый хозяин сказал, что это Сай-баба в прошлом воплощении), Олег кое-как составил слово «эфемерида» из копипастнутых русских букв, втиснул его в гугл и прочел:

 

«Удивительно красив предсмертный танец поденок. Эти легкие и нежные насекомые с прозрачными крыльями живут только один день или даже несколько часов. Они все вместе выходят из личинок, живших в воде 2–3 года, чтобы станцевать в небе брачный танец и умереть. Их характерный полет можно наблюдать тихим погожим вечером. Вначале, быстро взмахивая крыльями, поденки взмывают вверх. Затем они замирают и благодаря большой поверхности крыльев медленно, как на парашюте, спускаются вниз…»

 

Отчего-то его впечатлило, что эфемериды летают той же самой буквой «V», которую он нарисовал на песке, думая о возрасте тени.

Когда он вышел на улицу под догорающий ницшеанский закат (после нескольких поездок в Варанаси все индийские закаты казались ему кремацией Бога), от его ног к востоку протянулся темный силуэт. Пока он шарил по интернету, тень ждала за дверью.

Вдруг Олега посетила еще одна догадка. Короткая жизнь тени была, по всей видимости, разбита на периоды бодрствования и сна. Сном были моменты, когда солнце закрывали тучи или он входил в какое-то здание — тогда тень на время исчезала. Если, как в этом интернет-кафе, на стенах горели разноцветные лампы, тень удваивалась или утраивалась, меняя форму, и это были ее сновидения. Но теперь он вышел под вечернее солнце, она проснулась и заговорила с ним — и в голову ему пришла эта мысль.

Кажется, тени уже несколько дней обращались к нему. А он все никак не решался вступить в беседу.

«Завтра», — подумал он.

 

3


Утром на следующий день Олег отправился на пляж с твердым намерением задать тени какой-нибудь вопрос. Расстелив простыню с оранжевыми «омами» возле перевернутой лодки, он сел спиной к солнцу. Когда мысли в голове немного улеглись, он перевел взгляд с лодки на песок, где уже дожидалась тень.

Перед ним было странное существо с широким тазом, плечи которого стремительно сужались, кончаясь маленькой усеченной головой. Олег сосредоточенно смотрел на него почти полчаса, но ничего интересного или необычного не происходило. Правда, иногда начинало мерещиться, что тень возвышается над ним — словно это была огромная, нагретая солнцем до зыбкости очертаний статуя из темного камня, к которой он приполз по пустыне.

Вскоре Олег понял, что при желании это восприятие можно удержать. Ему стало казаться, что он находится у подножия статуи и видит ее в том же ракурсе, в каком муравей видит нависшего над собой человека. На миг он вспомнил о древних богах, которым поклонялось когда-то человечество — такими, наверно, они и были.

«Вопрос, — вспомнил он, — задать вопрос…»

Несколько секунд он перебирал всякую умственную шелуху, сразу заполнившую голову. Отчего-то казалось, что вопрос должен быть серьезным.

«Что меня ждет?» — сформулировал он наконец.

Секунду или две ничего не происходило, а затем слева от статуи возникла скала из такого же темного камня и медленно повалилась на нее, похоронив под собой каменного исполина. Все случилось в тишине, словно во время эпической катастрофы, когда расстояние до наблюдаемых объектов слишком велико для звуковых волн.

Воображать статую после этого стало невозможно — а как только она исчезла, Олег увидел тени двух жирных теток, идущих по пляжу за его спиной. Женский голос сказал по-русски:

— У меня, кажется, язва. Сегодня утром просыпаюсь, и вот здесь тяжесть…

Одна из теней провела рукой по средней части тела.

— Почему обязательно язва, — сказала вторая рассудительно, — может, это от ихней масалы. Здесь масала такая, что никакой язвы не надо…

Олег не удержался, повернул голову и поглядел женщинам вслед. Они были похожи на малобюджетное представление в кукольном театре: словно кто-то взял две перезрелых груши и перебирал под ними отечными пальцами, изображая ноги.

«Что значит такой ответ? — подумал Олег. — Язва желудка будет, что ли? Впрочем, это ведь не тень сказала, а тетка… Нет. Смысл, видимо, в том, что одна тень наехала на другую, и они слились в единое целое, так что утратилось всякое представление об индивидуальности… Слияние с первопричиной? Встреча с Богом? Или… Гм… Свидание с женщиной?»

Это на самом деле было актуально — и уж в любом случае лучше, чем язва. Последняя любовь завершилась у Олега около двух месяцев назад.

Девушка Катя была вполне хороша собой, курила траву и слушала группу «The Third Man» — бывалый женский голос, поющий по-английски о том, что нет ни сегодня, ни завтра, а только вечное сейчас, и еще что-то про Говинду (Катя даже была в курсе, что это пасущий коров аспект Кришны, однокоренной слову «говядина»). Еще она интересовалась книгами Ошо и йогой, но в конце концов отказалась совместно использовать половой акт как символ целостного переживания бытия и ушла к азербайджанцу-дантисту.

Олег заметил, что провалился в неприятные воспоминания, и постарался быстрее прогнать их. Пока что опыт общения с тенью развивался неудовлетворительно.

«Если это указание, — подумал он, — то о нем тоже можно спросить у тени. Потому что обо всем следует спрашивать только у нее… Итак, это указание? Встреча с Богом? Свидание с женщиной? Что это?»

Он попытался снова сосредоточиться, но концентрация была нарушена, и, как он ни щурил глаза, увидеть на месте тени дрожащую от жара статую не удавалось. Возможно, дело было в том, что солнце уже поднялось по небу и тень утратила утреннюю зыбкость — она сместилась в сторону, став короче и гуще. Олегу пришло в голову, что теперь она напоминает огромную часовую стрелку.

Эта стрелка указывала на синюю постройку с черепичной крышей. С пляжа был виден только ее угол в просвете между пальмами.

«Так, — подумал Олег с облегчением, — более ясного знака просто быть не может… Надо идти смотреть».

Постройка, зажатая между задним рядом пляжных хижин и глухой стеной прибрежного ресторана, оказалась «центром аюрведического массажа». Несмотря на ранний час, центр уже работал; мало того, была даже очередь, состоящая из двух прогрессивных русскоязычных израильтян (последний вывод Олег сделал по их конопляно-ивритным майкам). Оба были лысые, в очках, имели несколько ботанический вид и были увлечены беседой.

— Что такое женитьба с точки зрения физики процесса? — вопрошал один. — Это когда человек взял с собой в будущее поебаться, а оно по дороге протухло.

— Именно, — хихикал второй, тревожно косясь на Олега. — Женщина предлагает крайне некорректный контракт. Купить на все деньги много-много этого самого продукта, оптом на всю жизнь. Но продукт-то скоропортящийся! Даже если сначала будет хорошо, очень скоро станет плохо. А мужчине надо немного, но чтобы свежее и разное. И это, кстати, указание природы, требующей распространения генома, а не мнение какой-то там церковной общественности или климактериальных феминисток, которых в этой жизни не трахнет уже никто кроме инсульта. Короче, совсем разные бизнес-планы…

Из этого разговора уже делалось ясно, что за аюрведа впереди (в такую-то рань, поразился Олег — не иначе как кризис). Обычно он не соблазнялся на такие приключения — но сегодня указание тени было слишком ясным.

Аюрведа-маман оказалась пожилой жирной женщиной. Она принимала под гравюрой с изображением раджи, вкушающего радости жизни при помощи двух круглых от сала шакти. Маман спросила, какой массаж угодно будет господину. Услышав, что тот самый, поманила за занавеску. Олег уже испугался, но выяснилось, что она все же имела в виду не себя.

Впрочем, радоваться по-любому было нечему. Оставшиеся две массажистки оказались почти такими же жирными, как аюрведа-маман, только моложе. Олег, конечно, знал, что женская полнота в местной эротической традиции считается шиком, чем-то вроде лишнего комплекта золотых украшений — ибо видно, что раджа не заставляет своих шакти кормиться супом из кундалини. Но все-таки перестройка восприятия далась не сразу.

Во время тщательно прорезиненной процедуры Олег думал не о происходящем, а о том, что братья по языку и культуре, шумно отдыхавшие за занавеской, могли бы вооружиться еще одной бизнес-стратегией: дополнить простыню с дыркой для члена, которой религиозные ультраортодоксы накрывают подругу, раскрытым на ее лице журналом «Плэйбой». Тогда, если часто менять журналы, взятого в будущее могло хватить надолго даже при некорректном бизнес-плане.

Весь последующий день он с неудовольствием вспоминал двух израильских туристов — будто именно они были виноваты в его моральном падении.

«И чего они так Гоа любят? Наверно, вавилонское пленение напоминает…»

За тенью он тоже наблюдал с легким отвращением. Но ее не в чем было винить — наоборот, она старалась, как умела. Невинная однодневка — что еще она могла предложить?

 

4


На следующее утро Олег почувствовал сильное желание уехать с Палолема. Выбравшись на солнце из своей хижины, он открыл карту Гоа, и, после короткой гадательной процедуры, тень мизинца уткнулась в окрестности пляжа Вагатор на севере. Добираться туда надо было несколько часов, и он стал собирать вещи сразу после завтрака.

К вечеру Олег уже нашел себе пристанище на новом месте и отправился ужинать в «Curlies», бар на берегу, похожий планировкой на кинозал, где вместо фильма шел закат над морем.

Космополитическая молодежь сидела за повернутыми к морю столиками и пила свежевыжатые соки. Вдоль кромки моря прохаживались два бугристых анаболических силовика — из тех, что начинаются со ста килограммов и кончаются к сорока пяти годам. Гоа… Морщась от слишком громкой музыки, Олег принюхивался к долетающему то с одной, то с другой стороны запаху марихуаны и думал.

«С чего я взял, что это действительно были указания тени? Может, я просто занимаюсь самовнушением? Есть такие пятна Роршаха — просто кляксы на бумаге. Каждый, кто на них смотрит, понимает их в соответствии со своими психическими проблемами. Один видит кошек, другой кровавых мальчиков, третий Пушкина, четвертый папу римского… Может, я просто превратил свою тень в такое пятно Роршаха? Но почему в том месте, куда она указала, действительно оказался этот аюрведический бордель? И почему он работал с самого утра? Такого здесь просто не бывает…»

Вскоре ужин был съеден. Солнцу на небе осталось совсем немного жизни, и Олег подумал, что это последняя на сегодня возможность спросить указаний у тени.

Тень была справа за спиной. Олег повернулся.

Тень указывала на сидящего за соседним столом чернобородого человека в кожаных сандалиях, шортах, расстегнутой шелковой рубахе и темных очках. Человек походил на афганского наркопартизана. Еще это вполне мог быть парижский банковский клерк на отдыхе. Или бхакт — искатель истины, надеющийся найти ее в пыли у ног учителя.

Верным, скорее всего, было последнее предположение — Олег заметил среди густых черных волос на груди неизвестного нечто вроде медальона-иконки с изображением седобородого старца, портреты которого он уже видел в интернет-кафе на Палолеме.

Указание тени наконец стало ясным.

Олег улыбнулся, взял стакан с недопитым банановым ласси и решительно пересел за стол к незнакомцу.

— Извините, — сказал он по-английски, — но я подумал, что заслоняю вам закат.

Он вдруг понял, что действует в полном соответствии с технологией пикапа, овладение которой, как учили уехавшие москвичи, есть первая ступень к вершинам лайфспринга++. Сосед по столу вполне мог решить, что перед ним педик, подыскивающий себе дружка. Эта мысль была неприятна.

— Простите мою навязчивость, — быстро продолжал Олег, — но я хотел задать вам один вопрос.

— Да?

— Кто этот человек?

Олег указал на медальон у собеседника на груди. Тот улыбнулся.

— А почему вы спрашиваете?

— Дело в том, — сказал Олег, — что я уже видел похожий портрет, и у меня возникло сильное желание узнать, кто это. Мне говорили, что это Сай-баба в прошлой или позапрошлой жизни. Это правда?

Собеседник сделал серьезное лицо.

— Если у вас возникло такое желание, — ответил он, — это означает, что вы уже в контакте с Бхагаваном. Милость его беспредельна.

Он перевернул свой медальон, и Олег увидел знакомое изображение Сай-бабы — в оранжевой поддевке, с головой пожилого Джимми Хендрикса.

— Вы сказали правильно. Эта инкарнация Бхагавана зовется Сатья Сай-баба. А эта, — бхакт вернул медальон в первоначальное положение, и Олег опять увидел седобородого старца с боксерским носом, — Ширди Сай-баба. На самом деле это одна и та же вечная надмирная сущность, просто люди в силу омраченного восприятия видят ее в качестве физического тела, порой такого, порой другого. Вы скоро узнаете все сами, главное уже произошло…

И бхакт улыбнулся древней индийской улыбкой, заставив Олега вспомнить про юношу-экскурсовода.

— Ширди Сай-баба? — спросил Олег. — А когда он жил?

— Достиг махасамадхи в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Ширди-баба считается святым и у мусульман, и у индуистов. В своей мечети он поддерживал священный огонь, не давая ему угаснуть. Это было его служением, его практикой. Вы, может быть, видели на ютубе, как Сатья Сай-баба материализует пепел? Сначала покрутит в воздухе рукой, а потом сыплет прямо из пальцев. Это пепел от того самого огня, который он поддерживал в предыдущем воплощении. Какая удивительная красота в этой непрерывности! Пальцы Бхагавана могут коснуться огня, угасшего для остальных людей век назад. Вот что означает стоять вне пространства и времени… Можете себе представить?

— А зачем он это делал? Я имею в виду, поддерживал огонь?

— Зачем? Вот зачем сейчас заходит солнце? Зачем оно взойдет завтра снова? Такой вопрос может иметь сто ответов, в зависимости от того, кто спрашивает и кто отвечает…

Олег понял, что бхакт просто не знает. Но сам он уже знал.

 

5


Интернет-кафе, ближайшее к его хижине на Вагаторе, было украшено изображением слоноголового Господа Ганеши. Рисунок был либерально-небрежным и демонстрировал высокую готовность индуизма к состязанию с диснейлендом и мангой. Обустраиваясь у засаленного компьютера (контрафактный «Виндоуз» грузился очень долго и тоже почему-то казался засаленным), Олег успел задуматься о конкурентоспособности религий.

У индуизма все было пучком, и сам Олег служил лучшим доказательством этому тезису. Буддизм, пожалуй, тоже мог вписаться в ткань современного мира — тибетские ламы вели серьезный бизнес на Западе, а весь третий мир торговал стильными ликами Будды вперемешку с Че Геварой и туземными копиями Уорхолла. А вот у христианства были проблемы. Даже в Гоа, полном католических церквей португальском анклаве, вера римских пап не сумела выработать веселой современной образности.

Правда, в одном такси Олег видел статуэтку девы Марии, попирающей змею. Словоохотливый таксист, представившийся католиком, объяснил, что змея — это вахана Богородицы, то есть ее сакральное животное-транспортер, как бык у Шивы и мышь у Ганеши. Но это, скорей всего, было не свидетельством жизнеспособности учения, а просто межкультурным недоразумением. А уж православию на этом перенасыщенном рынке ловить было совсем нечего, кроме родных гробов.

«Впрочем, чего это я…»

На экране уже был ютуб и Сай-баба.

Пеплом из пальцев дело, как оказалось, не ограничивалось. В порыве неудержимой творческой радости святой занимался материализацией предметов — они возникали прямо в его руке после того, как он некоторое время крутил ею в воздухе. Большей частью это были так называемые лингамы, похожие на разнокалиберные золотые яйца, что заставило Олега вспомнить Курочку Рябу. А один ролик был аж про материализацию золотого ожерелья в присутствии премьер-министра — примечание объясняло, что в новости эта съемка не попала, поскольку аватару изменила обычная ловкость рук и он слишком долго не мог нашарить ожерелье на дне ритуального ковчега, который держали ассистенты.

Олег нахмурился и стал читать комменты.

Некоторые указывали на низкий профессиональный уровень фокусов, другие — на то, что неверие и омраченность создают непроницаемую для божественного света завесу, и каждый видит лишь то, что позволяет ему карма. Третьи, самые изощренные, утверждали, что именно двусмысленность происходящего делает возможной присутствие аватара в погруженном во тьму мире — не оставь мудрый Бхагаван возможности для сомнений и неверия, демоны мрака давно отправили бы его физическую оболочку вслед за Иисусом, лишив возможности помогать избранной части человечества своим присутствием, поэтому кажущееся несовершенство его действий и есть совершенство в абсолютном смысле. Но Олега, как опытного экскурсовода, все это не заинтересовало. Он посмотрел еще пару роликов. Тень, которую отбрасывал Сай-баба, была ничем не примечательна.

«Тень Сай-бабы тут ни при чем. Он сам тень — ибо новая инкарнация есть просто оплотнение тени, падающей из прошлого. Что про него ни думай, но Сатья Сай-баба — очень заметная тень. Вопрос в том, как его предшественник сумел ее отбросить… Впрочем, и вопроса особого уже нет. Неясны только некоторые технические детали…»

От Ширди Сай-бабы осталось всего несколько черно-белых фотографий. Олег долгое время шарил по интернету, пытаясь найти точную схему алтаря, на котором тот поддерживал негаснущий огонь. Ничего интересного обнаружить не удалось.

Тогда Олег переключился на изучение волшебных фонарей и ламп для театра теней. Когда в интернет-кафе вдруг погас свет (компьютер, по счастью, продолжал работать), он пробормотал «и аккумулятор обязательно».

К концу второго часа он уже знал, что надо сделать и как. Он даже нарисовал примерную схему.

 

6


Три аккумулятора и инвертор (стандартный для Гоа комплект на случай частых электрических отключений) Олег купил у пожилого шведа, продававшего барахло перед отъездом на родину. На шведа указала тень. Вернее, не на самого шведа, а на бюро путешествий, где Олег стал наводить справки. Швед был соседом работавшей там женщины.

Техника была старая, но надежная. В качестве лампы Олег приспособил купленный у того же шведа уличный фонарь в белом корпусе — швед сказал, что лампу не надо будет менять еще лет десять. Фонарь был достаточно мощным, с удобным креплением — его можно было повесить куда угодно. Экраном служила фанерная стена хижины.

Принцип, открывшийся Олегу, был очень прост.

Тень умирала каждый день — и ее жизнь была слишком мимолетной, чтобы по-настоящему далеко заглянуть за его пределы.

Причина была в том, что тень зависела от солнца, а солнце рождалось и умирало каждые сутки. Так, во всяком случае, обстояли дела для древнего человека — и для тени, которая, как Олег чувствовал, тоже в известном смысле была древним человеком. Значит, следовало создать искусственное солнце, не заходящее много дней — чтобы от него мог родиться гомункулус. Олег был уверен, что Ширди Сай-баба поддерживал огонь на алтаре именно за этим.

Он понимал, что за долгий срок опыта ему придется много раз выйти из света искусственного солнца, и в техническом смысле тень каждый раз будет пропадать — но это было неважно.

Дело в том, что тень на самом деле была светом — как бы особым его продолжением. Это был, так сказать, свет со знаком минус, замаскированный, но все равно свет. Думая об этом, Олег даже вспомнил цитату из любимой книги:

 

«Как бы выглядела земля, если бы с нее исчезли тени? Ведь тени получаются от предметов и людей. Вот тень от моей шпаги. Но бывают тени от деревьев и от живых существ. Не хочешь ли ты ободрать весь земной шар, снеся с него прочь все деревья и все живое из-за твоей фантазии наслаждаться голым светом? Ты глуп».

 

Доказать, что тень — переодетый свет, было просто. Тень не могла существовать без света, а свет без нее — сколько угодно. Именно это Левий Матвей мог бы ответить Воланду на крыше библиотеки им. Ленина, имей он отношение хоть к чему-то серьезному, кроме иудейской налоговой службы.

Чтобы вырастить долгоживущую тень, надо было иметь источник негаснущего и неменяющегося света. Тогда те неизбежные минуты, когда его тело уходило бы из-под инкубационного фонаря (так Олег окрестил свое изобретение), были бы для тени просто снами.

До этой простейшей техники, видимо, никто не смог додуматься, потому что не смотрел на вещи под таким углом. А люди, имевшие техническую возможность вырастить тень, не знали, что могут говорить с ней. Впрочем, кое-кто мог и знать. Именно этим, думал Олег, могла объясняться, например, приверженность Гитлера к жизни в бункере — хотя доподлинно не было известно, имелись там непрерывно горящие лампы или их все-таки выключали.

В число адептов тени потенциально попадали растаманские активисты, выращивающие растения силы под мощными прожекторами в затемненных квартирах, и обслуживающий персонал Вечных Огней федерального значения (про районные алтари Олег читал, что они работают на таблетках сухого спирта и их пламя вечно только в высоком переносном смысле). Но вряд ли кто-нибудь из этих людей получал в Индии посвящение созерцателя тени.

Сначала Олег вызывал сильный интерес у хозяина гестхауза: тот стучался в кабинку несколько раз в день и недоверчиво осматривал аккумуляторы, соединенные с похожим на дорогой dvd-проигрыватель инвертором — машинкой для нарезки постоянного тока в переменный. Но придраться к чему-нибудь было трудно. Фонарь, который Олег подвесил на веревке к потолочному крюку, никак не мог стать причиной пожара — он висел низко над кроватью, и расстояние до фанерных стен и потолка было избыточно безопасным.

Олег объяснил новшество тем, что у него с детства случаются припадки страха перед темнотой и ему по медицинским причинам надо иметь постоянный источник света, так как иначе он не может ни спать, ни даже оставаться один. Хозяин не поверил, но в конце концов плюнул.

Теперь тень можно было сделать долгоживущей.

 

7


Ритуал выработался сразу и был прост. В его хижине стояло две кровати. Лампа висела над одной из них. Олег садился на другую в позу лотоса, поворачивался спиной к свету и смотрел на стену перед собой.

Смысла в лотосе, конечно, не было никакого, просто в свое время он долго учился так сидеть, и было жалко, что зря пропадает добро.

Сперва тень ничем себя не проявляла. Перед ним был просто отпечаток тела, фотографически четкий, со множеством избыточных деталей. Постепенно Олег перестал фокусировать взгляд, позволив глазам двигаться как угодно.

Тогда наконец началось.

Тень стала раздваиваться, и на пересечении ее половинок рождались смутные калейдоскопические эффекты разных оттенков серого. Их было столько, что следить за ними было увлекательнее, чем смотреть кино.

Когда силуэты разъезжались, у Олега появлялось две головы. Здесь опять включался эффект Роршаха — можно было увидеть перед собой медвепута на тандеме, а можно, например, рюмку (она появлялась, когда он скашивал глаза так сильно, что силуэты полностью разъединялись, и между ними появлялась тоненькая световая ножка). Можно было увидеть и трезубец Шивы — он получался из рюмки при чтении мантры «ом нама шивайя» и внутренней готовности к небольшому чуду.

Когда половинки тени расходились недалеко, можно было наблюдать такие тонкие эффекты, как голова инопланетянина (разной степени изможденности) и наконечник копья судьбы (последний получался из просвета в районе шеи).

Иногда начинало казаться, что голова и руки — это что-то наносное и зыбкое, а в основе его существа лежит надежный неорганический прямоугольник двойной густоты. Присутствовало также большое количество разного рода вырожденных свастик и ацтекских профилей, но им Олег внимания не уделял.

Иногда долгое созерцание приводило к тому, что половинки тени начинали вести себя по-разному. Одна, почему-то обычно правая, вдруг поворачивалась в профиль и поднимала льстивую заздравную чашу какому-то забытому деспоту или замирала в редкой древнеегипетской позе. А когда он переносил на нее внимание, левая полутень тоже принималась шалить — или съеживалась в какого-то прозрачного хилого зародыша, или пропадала вообще. У этого, возможно, было научное объяснение, связанное с разным функционированием полушарий, но Олег не планировал размещать его в своих полушариях без гранта Академии наук.

Интересны также сделались тени, которые Олег видел переферийным зрением — но он старался не отвлекаться на устраиваемые ими спецэффекты, решив, что стоит один раз поддаться, и цирку не будет конца.

 

8


Тени исполнилось около двух недель, когда Олег впервые услышал ее голос.

Это, конечно, не было голосом в физическом смысле. Это была просто мысль. Но не такая, как остальные.

Олег плохо умел успокаивать ум, и бессвязных мыслей в его голове всегда хватало, но эта выделялась на фоне умственного прибоя странной чужеродностью, какой-то металлической размеренностью — и ее трудно было принять за собственную, хотя все остальные мысли, даже самые дикие и стыдные, немедленно норовили прописаться в голове именно в этом качестве. И еще она легко переводилась в слова — словно уже была отлита кем-то в удобную форму.

«Зачем ты этим занимаешься?»

Поняв, что с ним действительно говорят, Олег вздрогнул.

«Затем, — подумал он в ответ, — что ищу истину».

«Разве у тебя мало истин?»

С человеком, конечно, Олег такого разговора вести бы не стал. Или, во всяком случае, говорил бы так, чтобы за словами ничего не было видно. Но врать собственной тени было трудно — хотя бы потому, что ее голос возникал в том же месте, где появлялись все его расчеты и намерения.

«Ну… Конечно, дело не в истине, я плохо выразился. Мне просто хочется чудесного».

«Хочешь чуда?»

Как показалось Олегу, в вопросе была насмешка. В следующий момент у него зачесалась голова. Он поднял правую руку, поскреб над ухом, и тень превратилась в отчетливую античную амфору с одной ручкой: Олег даже помнил, в каком музее он такую видел.

«Это засчитывается?» — спросила тень.

Судя по всему, она была настроена вполне доброжелательно.

«Нет, — ответил Олег. — Это просто визуальный эффект. Даже не эффект, а его интерпретация».

«А что ты готов считать чудом?»

«Чудо… Это когда видишь или узнаешь что-то такое, отчего все меняется. И вместо старой жизни начнется совсем другая. Чудо должно быть как-то связано с истиной. Это не бессмысленный фокус. Чудо… Чудо открывает дверь к свободе!»

«К свободе?» — переспросила тень.

Олег почувствовал, что громоздит слишком много сомнительных философских понятий и надо привести какой-нибудь пример.

«Индийский гид, который нас познакомил, говорил про жившего на горе отшельника. Этот отшельник умел летать по небу. Это чудо».

«А как оно связано с истиной?»

«Самым прямым образом, — ответил Олег. — Когда люди видят подобное, они понимают, что жизнь — это вовсе не то, что им говорили раньше…»

Тень немного помолчала.

«То, что ты говоришь, звучит красиво, — сказала она. — Но это говоришь не ты, а тень. Тень, которую ты много лет принимаешь за себя».

«Я? Принимаю тень за себя?»

«Да. Это, если хочешь, чудо и одновременно истина. Вот только к свободе это никакого отношения не имеет».

«Ты можешь говорить понятнее?» — спросил Олег.

«Слова нужны только тени. Я буду говорить с тобой по-другому…»

У него опять зачесалась голова — в том же самом месте. Олег рефлекторно поднял руку — но теперь вместо амфоры с ручкой на стене отчетливо возник вход в пещеру, ярко освещенный пылающим внутри огнем.

«Пещера?» — спросил Олег.

Тень не ответила. Подождав немного, Олег понял, что продолжения не будет.

Во время диалога он ни на секунду не терял контроля над происходящим. Он помнил, что сидит на кровати в пустой приморской хижине и беседует с тенью. При этом он допускал, что весь разговор вполне может быть просто фантазией, чем-то вроде сна наяву, в котором он принимает собственные мысли за реплики тени.

С этой точки зрения вполне можно было сказать, что он принимает самого себя за тень. Но ему было заявлено, что он принимает тень за себя. Это казалось непонятным.

 

9


Вечером Олег потратил на интернет больше трехсот рупий, но зато сделал несколько занятных выписок из текстов, обнаруженных в гугле неподалеку от слов «тень» и «пещера».

Главным открытием стал платоновский миф о пещере, о котором он раньше даже не слышал. Его поразил диалог между Сократом и мальчиком Главконом (будущим Главным Конструктором, решил Олег):

 

«…посмотри-ка: ведь люди как бы находятся в подземном жилище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется широкий просвет. С малых лет у них на ногах и шее оковы, так что им не двинуться с места, и видят они только то, что у них перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная, представь, невысокой стеной, вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих помощников, когда поверх ширмы показывают кукол…»

 

Все было верно — и про оковы (лайфспрингисты из короткого кишечника строили на их воображаемом распиле весь бизнес), и про спину, повернутую к свету (последнее время Олег уделял этому не меньше часа в день). Но было непонятно, что за верхняя дорога расположена между огнем и узниками и кто именно по ней ходит.

Делая пропуски, Олег выписал самое главное:

 

«…за этой стеной другие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дерева. При этом, как водится, одни из несущих разговаривают, другие молчат… разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

 

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам».

 

Но самое поразительное было в том, что в тексте Платона имелось указание на ту самую технику, которой Олега обучил молодой индус. Мало того, были представлены и другие родственные методы — относящиеся, видимо, к той же древней тайной системе:

 

«Начинать надо с самого легкого: сперва смотреть на тени, затем — на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо легче было бы видеть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет… И, наконец, думаю я, этот человек был бы в состоянии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не ограничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в воде или в других, ему чуждых средах».

 

Конечно, только полный гуманитарный философ мог принять это за аллегорию «учения об идеях и их иллюзорных материальных тенях», думал Олег, неудивительно, что мальчики уже много веков как перестали давать этой социальной группе.

Текст Платона, несомненно, был магическим руководством — дорожной картой, от которой сохранился только обрывок. Он был похож на средневековую постройку на античном фундаменте и содержал слишком много разнородных элементов.

Один слой заключал осколок древнего знания. Остальные состояли из разводов литературной штукатурки — стройных периодов и сговорчивых Главлитов, добавленных компиляторами и переписчиками (возможно, думал Олег, греки еще в древности любили поддельную отчетность, чем и объясняется яркий след, оставленный ими в античной истории).

«ВЕРХНЯЯ ДОРОГА», — вывел он пальцем на столе. Как и следовало ожидать, на грязной доске не осталось никаких следов.

Выйдя из интернет-кафе, он медленно побрел домой.

Вечер был прекрасен. С берега гулко ухала нетрадиционная музыка. Показала нос сидящая на ступеньках герла в красной майке — у нее был очень приветливый, наверняка как-то связанный с веществами, вид. Затем мимо проплыло культовое укурочное кафе, когда-то деревянное, а теперь выложенное сортирным кафелем, но все еще претендующее на андеграундный статус.

За открытыми столиками сидели обгоревшие туристы из Германии, глядели на тарахтящие в метре от их лиц индийские бензоперделки и пропитывались местным колоритом. Один, свежестриженный под Гитлера, с гирляндой желтых цветов на груди, успел уже, видимо, посетить местную парикмахерскую.

Олег дошел до маленького домика странной витиеватой архитектуры, который, скорей всего, был когда-то португальской часовней — не верилось, что аборигены могли вложить столько труда в совсем крохотное здание. На его стене виднелось несколько граффити, в том числе два русскоязычных: традиционное для этой местности «Зачем?», написанное зеленой аэрозолью, и богохульное «часовня неебаной матери», маленькое и черное.

Олег поморщился и подумал: «Шиваит бы такого не написал. Это, наверно, или саньясин Ошо, или вообще агностик…» Граффити на других языках были нечитаемы.

Олег остановился в луче уличной лампы, поднял вверх согнутые в локтях руки и превратился в свастику с двумя ампутированными конечностями. Но тут же испугался, опустил руки и пошел дальше.

Было непонятно, как та уже почти трехнедельная тень, которую он, словно куст конопли, выращивал в своей кабинке, отнесется к этим кривляниям под фонарем.

Измена?

Ничего, хороший левак только укрепляет семью.

 

10


На следующий день Олег попробовал общаться со своим отражением в бассейне соседней гостиницы, но помешали злые и умные индийские дети. В результате он только нанюхался хлорки. Видимо, к этой практике он не был пока готов.

Зато после обеда случилось нечто необычное.

Это произошло, когда он уже около часа сидел в луче фонаря, созерцая черный силуэт на стене. Одновременно он старался контролировать ум, но весь контроль сводился к мысли о таком контроле, всплывавшей в промежутке между другими мыслями, которые возникали непонятно где и как — без всякого спроса. Контролирующая инстанция почему-то никогда не оказывалась наготове при появлении того, за чем ей надо было следить, зато все остальное время, бодрая и звонкая, была на самом виду.

Ему вспомнился анекдот из античной истории: лежащий в своей бочке Диоген и Александр Македонский.

«Чего ты хочешь, киник?»

«Не заслоняй мне солнце».

Ответ, достойный остроумной тени.

Олегу представился Александр в полном боевом облачении, окруженный короной солнечного света. Зрелище было, конечно, жутким. Философские диалоги с властями следовало фильтровать — Диогену повезло, а вот Архимеда прирезали прямо над чертежами. И Сократу тоже пришлось выпить яду, так и не досмотрев, кто там гуляет по Верхней Дороге… Отчего-то от этой мысли стало не по себе.

Олег подумал, что любая попытка успокоить ум, исходящая из самого ума, похожа на желание тени убрать предмет, который заслоняет ей солнце. Потом ему пришло в голову, что пространство мыслей — одномерное, потому что мысли всегда возникают одна после другой, как отрезки прямой, следующие друг за другом. Клин клином вышибают, поэтому, пытаясь контролировать ум, люди молятся или читают мантры…

Вспомнив о мантрах, он машинально принялся начитывать «ом нама шивайя», и через несколько минут заметил, что, как всегда, без особых проблем думает поверх священного бормотания: мантра стала повторяться механически, и ей можно было не уделять внимания, как жужжащему холодильнику или радиомузыке за стеной.

В сознании присутствовали и другие еле заметные мыслешлейфы, которые как бы думали сами себя, не требуя от него ни внимания, ни даже участия. Но они тоже были видны по очереди: чтобы осознать какой-нибудь из них, следовало перестать замечать остальные.

«Сколько бы шарманок ни работало в голове, — подумал Олег, — я все равно могу находиться только в каком-то одном месте…»

Пространство мысли было одномерным по очень простой причине — его единственным измерением был он сам. Олег снова вспомнил Платона:

«Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине…»

Интересно. Он никогда не задумывался об этом раньше, но воспринять такое долгое предложение можно было одним-единственным способом — пропуская его, слово за словом, как нитку, в игольное ушко того единственного измерения, которое он только что открыл.

Это происходило очень быстро, но при желании можно было увидеть, как именно: с каждым словом общая картина усложнялась, мерцая в сознании, будто изображение, создаваемое бегущим по кинескопу электронным лучом.

«Люди — обращены — спиной — к — свету…»

Возникло что-то вроде уткнувшихся лбом в пол мусульман с ярко освещенными на спинах халатами.

«Исходящему — от — огня — который — горит — далеко — в — вышине…»

Появилось подобие костра, который унесся на вершину горы и превратился в яркую точку.

А затем случилось нечто неожиданное — между ним и этой точкой пронеслась быстрая тень, словно какая-то птица закрыла на миг крыльями источник света.

Олег успел увидеть, куда улетела птица — сделав несколько кругов в темноте, она метнулась в сторону и села на какую-то ровную плоскость. Олег вгляделся в нее пристальнее и понял, что видит собственную тень на стене перед кроватью.

От испуга он неловко дернул головой и почувствовал боль в шее — кажется, ухитрился растянуть какую-то крохотную мышцу.

Видимо, тень хотела больше внимания.

«Вот почему духовно богатому человеку так трудно попасть в рай, — подумал Олег. — Потому что у него в голове очень много верблюдов, с которыми он ни за что не хочет расстаться. Караваны сокровищ. А рай — это игольное ушко».

 

11


На следующий день Олег отыскал у Платона что-то вроде издевательского намека на свой вчерашний опыт:

 

«Когда с кого-нибудь снимут оковы, заставят встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на вещи, тень от которых видел раньше… Да еще если станут указывать на ту или иную мелькающую перед ним вещь и задавать вопрос, что это такое, и вдобавок заставят его отвечать!»

 

Хорошо еще, что рядом не было пытливого и требовательного Главлита, с которым пришлось бы обсуждать мелькнувшее в темноте.

Из платоновского текста следовало, что верхнюю дорогу можно увидеть — но никаких практических методов «снятия оков» описано не было. Впрочем, все вопросы можно было задать тени.

Придя домой, Олег обнаружил, что в комнате кое-что изменилось: хозяин наконец поменял белье и полотенца. Кроме того, на стене появился большой плакат с Шивой — к счастью, не там, где жила тень, а сбоку, возле двери.

Это был так называемый Шива Натараджа: Царь Царей и Царь Танцоров. Он был синего цвета, с четырьмя руками и попирал ногой маленького усатого человека, похожего на Микояна. Усатый человек не проявлял ни страха, ни недовольства, ни даже интереса, и принимал происходящее со спокойным достоинством.

Сев в луч света, Олег сформулировал про себя свои вопросы и около часа созерцал тень, пытаясь получить хоть какой-то ответ. Потом, устав от ее молчания, он стал коситься на плакат с Шивой.

Он столько раз объяснял символику этого изображения туристам, что у него в голове сам собой включился суфлер, заговоривший его собственным бодрым голосом:

— В его волосах, дорогие друзья, вы видите полумесяц. В одной из его правых рук дамара, барабан, напоминающий по форме песочные часы. Из звуков этого барабана образовался санскритский алфавит, и все остальные алфавиты тоже — все человеческие языки. Из этого же барабана появляется и творение… В одной из левых рук Шива держит пламя. Этот огонь разрушает и сжигает весь материальный мир. Таким образом, танцующий Бог есть разрушитель и созидатель одновременно…

Он мог бы рассказывать и дальше, были бы слушатели. Свободные руки Шивы показывали полные мистического смысла мудры, и даже поднятая нога была приподнята не просто так — этот жест символизировал майю, то есть иллюзию. Можно было поговорить и про барабан, и про браслеты на ногах, и про набедренную повязку из тигровой шкуры.

Синий толстяк с усами тоже оказался под божественной пятой не просто так. Это был злобный карлик с труднозапоминаемым именем на «М» (наверно, поэтому вместо него и выныривал Микоян — один раз Олег даже сказал так важным туристам из Баку, и никто из них не удивился). Карлика создали в богоборческих целях какие-то медитативные мудрецы древности, но он не смог причинить Шиве вреда.

Олег в свое время сочинил бедняге такую эпитафию:

У Шивы четыре руки,

в руках его барабан и огонь.

Но трогать его не моги, не моги,

не будь, братан, таким дураком.

Однако сейчас Олег задумался не о поверженном Микояне. Повернувшись к лампе боком, он поднял руки в стороны — так, что ладони с растопыренными пальцами оказались на одной линии с головой и фонарем. Вокруг головы на стене возник ирокез из пальцев — словно шипы над черепом динозавра.

Если бы у него, как у Шивы, была рука с пылающим в ней огнем, она вполне могла бы выполнять роль фонаря. Тень бы не изменилась. А если была бы еще одна, с магическим барабанчиком, то тень этого инструмента слилась бы с тенью головы, и никто не догадался бы, что именно из барабанчика рождаются заполняющие голову слова и мысли. Все четыре руки слились бы в одну кляксу, вроде овала с рептильным ирокезом, который он видел перед собой на стене… Шива, ей-богу, Шива… Затанцевался, совсем себя забыл, и решил, что он и есть тень. Типичнейший случай.

Трехнедельная тень поглядела на Олега с любопытством, но не сказала ничего.

 

12


Возрастом совершеннолетия для тени был один лунный месяц.

Олег не помнил, откуда это стало ему известно, но предполагал, что от самой тени. Она могла послать ему сообщение в коротком сне, куда он часто проваливался во время своих созерцаний, или нашептать что-нибудь в ухо, пока его ум был занят другим.

В двадцать девятый день практики он сел на свое место между фонарем и стеной с некоторой опаской. Но ничего необычного не случилось. На тридцатый день тоже. А на тридцать первый Олег решил проявить активность сам.

Усевшись перед стеной рано утром, он перепробовал все — рюмку, трезубец Шивы, копье судьбы и еще много промежуточных безымянных комбинаций. На тень это не произвело никакого впечатления. Прошло больше двух часов, и у него стали болеть ноги. Тогда он вдруг гаркнул на стену:

— Говорить будем?

Как ни странно, это подействовало. Тень сразу ответила — мало того, Олег услышал именно то, что хотел.

«Ты думаешь, что есть тайный смысл в рассказе Платона про пещеру. И в изображении танцующего Шивы тоже…»

Именно так, согласился Олег.

«Такой смысл действительно есть. Но даже если ты с ним ознакомишься, то вряд ли поймешь. И уж точно не запомнишь надолго».

Олег выразил полную готовность к такому ограничению.

«Кроме того, — добавила тень как-то грустно, — это знание доступно только тени… Но здесь как раз проблемы не будет. И еще — один из нас заплатит за это жизнью…»

Последнее понравилось Олегу значительно меньше. Он ожидал продолжения, но тень молчала, и скоро стало ясно, что она решила ограничиться этими смутными и жутковатыми словами.

Олег хотел встать с кровати, но вдруг заметил, что его тень приобрела какую-то странную плотность и густоту. Она выглядела так, будто ее покрыли черной масляной краской. И еще у нее появилась глубина, словно ее выдавили в стене.

Олег с изумлением увидел, что, если он двигает головой из стороны в сторону, с тенью ничего не происходит — она остается неподвижной. Он поднял руку и помахал ею в воздухе. Черный контур на стене даже не шелохнулся, а следа руки на стене не появилось.

Такого просто не могло быть.

Олег осторожно поднес ладонь к тени и почувствовал, что какая-то сила затягивает его руку во тьму. Сперва это было еле заметно, но чем ближе к темному пятну оказывались его пальцы, тем мощнее делалось притяжение, и, когда он подумал, что может не успеть отдернуть руку, было уже поздно.

Пальцы прижало к стене, а в следующий миг произошло немыслимое — они прошли сквозь нее, и непреодолимая сила, сдернув Олега с кровати, протащила его через стену, словно кто-то очень серьезный с той стороны, не довольствуясь простым рукопожатием, решил познакомиться с ним ближе. Рывок был резким и грубым, однако Олег точно вписался в черный контур тени — как пуля в ствол.

За стеной оказалось что-то вроде шахты: сначала было мгновение невесомости, а затем Олегу показалось, что он падает вниз, только этот низ располагался не там, где ему положено, а прямо впереди. Потом Олег словно зацепился солнечным сплетением за какой-то крюк, и сила инерции вывернула его наизнанку. Было не больно, но до того головокружительно, что он потерял сознание.

Придя в чувство, он увидел нечто странное.

Он был вне себя в самом буквальном смысле. Его тело, голое по пояс, в полосатых хлопковых штанах, сидело прямо напротив него в позе лотоса.

Смотреть на собственное лицо было трудно, потому что за затылком, словно солнечная корона, горел ясный белый свет. Но все же было видно, что сидящий или спит, или потерял сознание. Его глаза оставались приоткрытыми — только лицо как-то поглупело, съехало вниз, и нижняя челюсть отвисла.

Олег подумал, что похож на шофера-дальнобойщика, уснувшего за рулем. Или на пьяного кинозрителя, забывшегося в луче проекционного аппарата, который своим светом припечатал его душу к экрану.

 

13


Сначала Олег испытал приступ ужаса — он решил, что умер.

Однако опыт противоречил традиционным описаниям послесмертия. Вот если бы его тело с перекошенным лицом осталось на кровати, а сам он выплыл из хижины и полетел к немытому индийскому небу, тогда предположение было бы уместным. Но ничего подобного не происходило. Ясно было одно: он все еще может думать — немного вяло, как в полусне, но вполне связно.

Олег попытался пошевелить рукой. Никакого контроля за телом у него не осталось. Не было контроля и за мыслями — они просто сменяли друг друга. Он сам был чем-то вроде расплывающейся по стене мыслекляксы, где прошлая мысль исчезала под следующей.

Мысли, несомненно, были тенью. Вот только отбрасывало их не тело, сидевшее перед ним со склоненной головой, а что-то другое.

Олег посмотрел на себя очень внимательно.

Его лицо с выключенными глазами и отвисшей челюстью казалось карикатурой на католического святого, подвергнутого мучительной казни и воссиявшего под ее конец многоваттным св. Духом. Дело было не в особой одухотворенности знакомых черт — она как раз полностью отсутствовала, — а в том, что его голова помещалась точно в луче фонаря, свет которого превратился в яркий нимб.

Удивляться, впрочем, не приходилось — поскольку Олег был теперь тенью, куда бы ни свесилась его голова, она все равно оказалась бы точно в луче фонаря…

Эта мысль, как и все остальные, пришла извне, но в этот раз Олег заметил, откуда именно.

В сверкающем нимбе вокруг его головы что-то слабо колыхалось, и каждая возникавшая мысль была сначала таким колыханием. Вернее, мысль появлялась, когда свет отбрасывал тень колыхания на стену.

«Что там такое? — подумал Олег, вглядываясь в ореол света. — Медуза какая-то, что ли?»

Тут же он понял, что видел эту мысль в виде легкой волны, прошедшей по левой части нимба.

В пространстве между его головой и фонарем висело какое-то полупрозрачное существо.

Это, конечно, была не медуза — просто никакой другой аналогии Олегу в голову не пришло. Но виноват в этом был не он, а сама медуза, потому что волнообразное движение ее тела и было этим сравнением, а потом мыслью о несостоятельности такого сравнения. Это движение походило на бесконечную волну, бегущую по прозрачной ткани.

Олег не видел этого существа полностью — можно было различить только края тела, дрожащие в нимбе света. Пожалуй, формой оно больше напоминало не медузу, а елку — как ее рисуют на новогодних открытках.

Оно было треугольным, с крыльями, сходящимися к верхней точке — и по этим крыльям проходили волны согласованной дрожи, словно там работали два архимедовых винта (еще Олег подумал о лапках очень быстрой сороконожки). Эта прозрачная дрожь была связана с его мыслями так же жестко и однозначно, как вращение велосипедного колеса с мельканием бегущего под шину асфальта. Олег чувствовал, что мысли возникают в центре треугольника, а прозрачные крылья только задают их ритм и интенсивность, но собственная голова мешала увидеть что-то еще.

Вскоре Олег заметил, что, если он сосредотачивает внимание на этих дрожащих крыльях, их движение замедляется — или, может быть, растягивается время. Тогда мыслей становилось меньше. Он попробовал полностью остановить их, и бегущая по краям треугольника рябь замерла, превратившись в стоячую волну.

Через минуту или две такого безмыслия Олегу стало казаться, что фокус его зрения смещается, и он начинает видеть происходящее со стороны. Было непонятно, как такое возможно, если он по-прежнему припечатан к стене. Но потом он понял, что стена, кровать и лампа уже куда-то исчезли.

 

14


Он увидел перед собой бесконечное черно-синее пространство. Сквозь тьму бил луч света, расшибавшийся о треугольную живую волну. В тени этой волны было подвешено его бессознательное тело.

Сразу стало ясно, что такое расположение треугольного крыла и его тела не случайно, и свет не доходит до него, потому что он спрятан за треугольным существом. Свет знал только про треугольник, на который он падал. Для света этот треугольник и был Олегом.

Стало понятно и другое — его мысли были нужны треугольному существу, чтобы притянуть с их помощью свет и пропустить его через себя, причем именно в результате этого мысли и возникали. Существо питалось светом, а сам Олег был чем-то вроде невидимого живца, на которого этот свет ловился. Само его тело тоже было мыслью, просто очень долгой и способной порождать другие.

Впрочем, ловля на живца была неподходящим сравнением — скорее, треугольник использовал его, чтобы заставить свет возникнуть в пространстве. Свет был любовью, милостью, состраданием — и треугольник поглощал его, хотя предназначалось сострадание в конечном счете Олегу.

Можно было сказать, что Олег играет роль противовеса. Можно было назвать его как угодно иначе: блесной, моральной необходимостью, могилой неизвестного солдата и даже отбросом, потому что все его многочисленные мысли были, в сущности, просто экскрементами треугольного существа — тем, во что превращался поглощенный им свет. Истина не укладывалась ни в одно из этих определений, но, хоть и трудно поддавалась формулировке, сама по себе была проста.

Весь огромный человеческий мир с его народами и языками был сложным запутанным помыслом, который требовал для своего существования много-много света — и поэтому Олег был вынужден думать всю жизнь, как корова жует сено, или галерный раб передвигает свое весло, и любые его размышления были частью единой грандиозной мысли.

Но предъявить по этому поводу претензию в какую-то верховную инстанцию было невозможно, потому что ни помысла, ни инстанции на самом деле не было нигде за пределами самого Олега — он существовал именно для того, чтобы все это думать, а как только он переставал это делать (так случалось, когда тело умирало), думаемый им мир исчезал так же просто и естественно, как исчезала тень, когда выключали свет.

Мир, в котором Олег провел всю жизнь, действительно был тенью. Он состоял из переработанного треугольником света и был похож на выхлоп авиационного двигателя, засасывающего в себя керосин. Мир был потоком нечистот, вечным сумраком и цепной гирей, заставляющей часы тикать, и нигде за его пределами о нем ничего не было известно. Исчезая, он не нарушал никаких равновесий. Свет становился невидимым, когда пропадал освещенный им мир, и любые вопросы по поводу происходящего исчезали — потому что некому было спрашивать и отвечать.

Олег понял, что больше не видит своего тела. И тут же догадался, куда оно делось. Из центра треугольника выходило разветвление, похожее на полумесяц. Между его рогами тлело что-то вроде сознающего разряда: именно там зарождались все его мысли. Тело никуда не исчезало, оно просто было одной из них.

Олег понял, что между концами этого полумесяца может возникнуть сколько угодно таких Олегов, и каждый из них будет ощущать в себе то же несомненное «я», тянущееся из темноты к свету, и когда один Олег отцветет, на его месте тут же появится другой. И все эти зыбкости так или иначе думают о причине своего существования — некоторые считают, что треугольнику надо молиться, другие поют про него песни, третьи думают, что они и он суть одно, четвертые называют его словом «ум» и читают мантры, чтобы его успокоить, а пятые пишут про него книги — и все это нужно только для того, чтобы через треугольник проходило как можно больше возникающего в пустоте света.

Олег попытался понять, много ли таких треугольников, или всего один, — и понял, что вопрос лишен смысла: для каждого человека он был своим, не похожим ни на что другое.

Можно было сказать, что этих существ столько же, сколько человеческих умов — а можно было сказать, что это существо лишь одно, а людей и человеческого мира нет вообще, есть только вечный двигатель, работающий на самообмане чего-то такого, чего на самом деле нет, хоть оно и думает, будто оно есть, и в этой уверенности и заключен самообман. Все было выверено, точно и красиво — экономной, холодной, космической красотой.

«Мир, оказывается, устроен очень разумно. Вот только при чем тут я? Стоп, стоп, стоп… Какой я? Вот эта треугольная медуза?»

Ему стало смешно, и веселье сдвинуло его внимание таким образом, что он вдруг понял еще одну вещь, самую жуткую и важную. Он понял, откуда пришел этот треугольник.

Он не приходил ниоткуда. Олег сам воспроизводил его в каждом следующем моменте бытия — за свои мысли принимая рябь его плавников. Именно в этом была великая загадка и тайна.

Создателем был вовсе не треугольник. Создателем был он сам. Но таким создателем, который даже не знал, кто и когда захватил его в вечное слепое рабство.

«Господи, — подумал Олег с изумлением, — да я ведь не человек… Я ведь никогда на самом деле человеком и не был… Я и есть этот свет…»

Именно это знание и заключал в себе луч, возникавший в сумраке, чтобы дойти до всех, кому этот сумрак снился. Проснувшись, они стали бы собой и растворились в свете, а вместе с ними исчезла бы и снящаяся им мгла со своим таинственным и страшным властелином. Поэтому свет был закрыт колышущимся треугольным телом — от каждого и всех, а вместо света у людей была запись, что Бог есть свет, кочующая из одной священной книги в другую. Люди сами были светом — но свет спал и видел сон, которым была тьма.

Этого Олегу нельзя было знать. Что угодно, но только не это — а как только он узнал, треугольное существо поняло и сделало что-то такое, что видеть дальше стало невозможно. А потом стало невозможно дышать.

 

15


Свет все-таки победил — но после этого он переместился вверх и стал невыносимо жгучим. Жар ощущался даже сквозь закрытые глаза. Чуть приоткрыв их, Олег различил сквозь радужную пленку ресниц две склонившиеся над ним тени. Кажется, они имели ту же природу, что и он сам.

Кто-то похлопал его по щеке. Затем знакомый голос сказал по-английски:

— Живой. Дышит.

Две тени переглянулись, и Олег узнал в одной хозяина гестхауза. Второй был индийским полицейским — круглолицым, усатым и, несомненно, коррумпированным, как вагина вавилонской блудницы. Дома, подумал Олег, я дома…

— Эй, ты меня слышишь?

— Да, — ответил Олег. — У меня голова болит. А что случилось?

— Пожар, — сказал хозяин гестхауза таким тоном, словно отдавал приказ «Огонь!» расстрельной команде.

Вокруг действительно пахло какой-то дрянью — кажется, горелыми перьями. Покосившись в сторону, Олег увидел свою хижину — та выглядела вполне целой, но из ее открытой двери до сих пор шел бело-голубоватый дым. Сам он лежал прямо на земле в нескольких метрах от входа. В глаза било солнце.

— Твоя чертова лампа, — сказал хозяин. — Сорвалась с потолка, упала на кровать. Замкнуло провода, искра, пожар — а ты спал. Когда подушка загорелась, ты мог задохнуться во сне. Хорошо, заметили дым. Еле успели тебя вытащить. Подушка сгорела. Одеяло тоже. Будешь за все платить.

Олег хотел сказать, что от его аккумуляторов и инвертора никакого замыкания быть не могло, поскольку в цепи предохранитель, но решил не спорить с очевидностью.

Донеслась бойкая восточная мелодия — какая-то приторная смесь рэпа с музыкальными реверансами в сторону одновременно ислама и индуизма, запакованная в один претендующий на полное мировое господство рингтон. Хозяин страшно выпучил глаза — видимо, чтобы Олег не расслаблялся, — и пошел на звук телефона.

— Так что здесь случилось? — спросил полицейский.

— Я видел… Видел…

— Что ты видел?

Олег попытался вспомнить, что именно он видел. Это оказалось непросто. Кажется, ему снился сон — в нем он нырнул на очень большую глубину, где все вокруг было черно-синим, и играл со странной медузой, а потом она сделала ему больно. И все долгое время, пока он поднимался к поверхности, он пытался не забыть одну крайне важную вещь, которую ему надо было сказать людям.

Но когда он попытался сообщить ее внимательно слушающему полицейскому, она оказалась полной бессмыслицей — словно камушек, который кажется драгоценным под водой и превращается на поверхности в обычную гальку:

— Вот этот наш мир, где мы живем… Все это творение… Оно существует скрытно и абсолютно незаметно… И устроено оно таким образом, что если какой-нибудь из его элементов начинает всерьез интересоваться вопросом о природе и назначении творения, то он незаметно исчезает, а творение пребывает дальше… Нигде…

Полицейский понимающе кивнул и сделал выразительный жест — словно колол себя шприцем в толстую задницу.

— Да? — спросил он по-русски.

— Нет, это не я, — ответил Олег честно. — Это был лайфспринг плюс плюс. И не здесь, а под Бангалором.

Полицейский еще раз кивнул и склонился над Олегом так, чтобы разглядеть его зрачки.

Его голова с тщательно причесанными волосами закрыла солнце, и Олегу на миг показалось, что вокруг нее дрожит прозрачный треугольник, по которому, как по плавникам ската, бежит быстрая безостановочная волна. У Олега холодно кольнуло под ложечкой, но голова полицейского уже вернулась на прежнее место, и наваждение пропало.

— Все понятно, — сказал полицейский. — За лайфспринг в этой стране бывают большие проблемы, друг. Полагается для начала составить протокол и посадить тебя за решетку. Но пока что…

Полицейский оглянулся и поднял жирный палец в воздух.

— Пока что все еще можно уладить. Будем думать, or else?

Чем бы вы ни занимались, познанием себя или мира, рано или поздно вы придете к тому, что все проблемы со здоровьем, энергетикой, судьбой, кармой, взаимоотношениями и т.д. имеют свои корни сразу на нескольких уровнях, - физическом, психологическом и ментальном. Многие практики, упражнения и медицина помогают лишь на время, т.к. не работают со всеми причинами дисбаланса, неприятностей, слабого здоровья. Есть техника, работающая не только с первопричинами и корнями всех проблем, но и осуществляющая работу на всех уровнях. Подробнее о технике вы можете прочитать в этой статье.
14803
Рейтинг статьи: + 5
Автор: Johnny Freeman
 
    Определение доминирующего полушария мозга
    Музыкальность: Музыкальные способности, а также способность воспринимать музыку зависят от правого полушария, хотя, впрочем, за музыкальное образование отвечает левое полушарие.Метафоры: С помощью правого полушария мы понимаем метафоры и...
    Свами Шивананда
    Разум называют «огромной птицей», ведь он прыгает от одного предмета к другому, будто порхает с ветки на ветку. Раджа-йога объясняет, как сосредоточивать разум и подвергать исследованию его глубочайшие тайники. Концентрация...
    Свами Шивананда
    Жизнь великого мудреца и святого, философа и врача Свами Шивананды - динамичная панорама достижения успеха через упорную борьбу, благородных достижений через самоотверженные усилия. Жизнь мудреца - это пример устремленности для других. Она...

Ещё похожие статьи

 

Жизнь — это прогулка по саду иллюзорных форм, которые кажутся
Верь мне, ты есть Высшая Реальность   В: Вы совсем не прилагали


Комментарии (0)
Оставь свой след!

 Присоединяйтесь
Гости не имеют права голоса. Зарегистрируйтесь и сможете высказаться не только тут, но и на форуме :-)


Случайный выбор
Аюрведическая терапия. Кардамон (6740)
Падение цивилизации Майя (4795)
Тренинг по деконцентрации. Часть 6: Образная телепатия (4426)
Вперед! К цели! Пять уровнeй и пять ступеней (3784)
Овощной салат с орехами (4779)

Случайная цитата
309 # В самом счастье нет никаких мыслей вообще. Мысль есть, когда вы несчастны. Каким бы счастье ни было, в нем нету никакого мышления. Еще цитата