Главная страница » ТРАДИЦИИ » Буддизм » Далай-лама XIV. Основы этики

Далай-лама XIV. Основы этики

 

Первая часть книги Далай-ламы XIV (Нгагванг Ловзанг Тэнцзин Гьямцхо) "Этика для нового тысячелетия" - "Основы этики".

 

Глава 1. СОВРЕМЕННЫЙ МИР И ПОИСКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЧАСТЬЯ


Далай-лама XIV. Основы этикиЯ сравнительный новичок в современном мире. Хотя я покинул родину еще в 1959 году и с тех пор моя жизнь в Индии в качестве беженца свела меня довольно близко с современным обществом, все же в те годы, когда я формировался как личность, я был в основном изолирован от реалий двадцатого века. Отчасти причиной этому было мое предназначение как Далай-ламы: я стал монахом в очень раннем возрасте. В этом также отразился тот факт, что Тибет избрал для себя - ошибочно, на мой взгляд - изоляцию от всего остального мира, укрывшись за высокими горными хребтами. Однако теперь я очень много путешествую и рад, что постоянно встречаюсь с новыми людьми.

Более того, люди самых различных судеб сами приходят повидать меня. Многие - в особенности те, кто потрудился добраться до высокогорной Дхарамсалы, где я живу в эмиграции - прибывают в поисках чего-то для себя. Среди них есть такие, кто испытывает сильные страдания: кто-то потерял родителей и детей; у кого-то родственник или друг покончил с собой; кто-то болен раком или СПИДом. И, конечно, приходят земляки-тибетцы со своими рассказами о лишениях и бедах. К сожалению, многие преисполнены нереальных ожиданий, полагая, что я обладаю целительной силой или могу дать им некое особое благословение. Но я всего лишь обычный человек. Самое большее, что я могу, - попытаться помочь им, разделяя их страдания.

Для меня же встречи с бесчисленными пришельцами всевозможных судеб из самых разных частей света служат напоминанием о том, что все люди испытывают сходные страдания. И в самом деле, чем больше я знакомлюсь с миром, тем яснее становится, что совсем не важно, как обстоят наши дела, богаты мы или бедны, образованы или нет, к каким расе, полу, религии мы принадлежим, - все мы хотим избавиться от страданий и быть счастливыми. Все наши поступки, да, фактически, и всю нашу жизнь - как мы её проживаем с учетом ограничений, налагаемых на нас обстоятельствами - можно рассмотреть как поиск ответа на великий вопрос, стоящий перед каждым: "Как мне стать счастливым?"

Мне кажется, что в этой бесконечной погоне за счастьем нас поддерживает только надежда. Мы знаем, даже если не признаемся в этом себе, что нет никаких гарантий, что наша жизнь станет лучше и счастливее, чем сегодня. Как говорится в старой тибетской пословице, никто не знает, что придет раньше - завтрашний день или следующая жизнь. Но мы надеемся на продолжение этой жизни. Мы надеемся, что благодаря тому или иному поступку мы обретем счастье. Все, что мы делаем - не только как личности, но и как представители определенных слоев общества, - можно рассматривать в рамках этого основного стремления. И действительно, в этом любой индивид един со всеми чувствующими существами. Склонность к избавлению от страданий и обретению счастья не знает границ. Она заложена в нашей природе, не нуждается в оправданиях и обосновывается уже тем простым фактом, что мы естественно и правомерно желаем счастья.

Именно это мы видим и в богатых, и в бедных странах. Люди везде и всеми мыслимыми средствами стремятся улучшить свою жизнь. Но, как это ни странно на мой взгляд, люди в технически наиболее развитых странах, при всей их индустрии, кое в чем менее удовлетворены, менее счастливы и в определенной степени страдают сильнее, чем те, кто живет в странах наименее развитых. В самом деле, если мы сравним богатого и бедного, то зачастую кажется: те, у кого ничего нет, меньше тревожатся, хотя их одолевают физические страдания и болезни. Что же касается богатых, то, если не считать тех немногих, которые знают, как с умом распорядиться богатством - то есть использовать его не для роскошной жизни, а для помощи нуждающимся, - многие из них не избавлены от страданий. Они настолько захвачены идеей приобретения все большего, что в их жизни не остается места для чего-либо другого. Потребляя, они просто теряют мечту о счастье, которое должно было принести богатство. В результате они постоянно мучаются, разрываясь между опасениями относительно того, что может случиться, и надеждой на получение большего, и их постоянно терзают умственные и эмоциональные проблемы, - даже если их жизнь внешне выглядит совершенно успешной и спокойной. Это связано и с высокой степенью, и с беспокоящим ростом среди населения благополучных в материальном отношении стран тревожности, неудовлетворенности, напряжённости, неуверенности и подавленности. Более того, эти внутренние проблемы явно связаны с усиливающейся путаницей в вопросе о том, в чём состоит нравственное поведение и каковы его основы.

За границей жизнь нередко напоминает мне об этом парадоксе. Часто случается, что, приехав в новую страну, я нахожу ее очень приятной, очень красивой. Все, с кем я встречаюсь, настроены весьма дружелюбно. Жаловаться не на что. Но затем, день за днем выслушивая людей, я узнаю об их проблемах, заботах и тревогах. Внутренне слишком многие чувствуют себя неуверенными и неудовлетворенными своей жизнью. Их мучает ощущение изолированности; за ним следует депрессия. А результат - тревожная атмосфера, такая общая черта всех развитых стран.

Поначалу меня это удивляло. Хотя я никогда и не воображал, что материальное благополучие само по себе может избавить от страданий, все же я должен признать, что, глядя на богатые в материальном отношении страны из Тибета, всегда бывшего очень бедным, я думал, что богатство куда более уменьшает страдания, чем это оказалось на самом деле. Я ожидал, что с устранением чисто физических трудностей, от которых избавлено большинство живущих в индустриально развитых странах людей, счастья достичь намного легче, чем в суровых жизненных условиях. Но, похоже, невероятные достижения науки и технологии привели только к появлению многочисленных удобств, и не более того. Во многих случаях прогресс означает едва ли что-то иное, кроме всё большего количества роскошных домов во всё большем числе городов, со всё большим количеством автомобилей, курсирующих между ними. Безусловно, некоторые виды страдания исчезли, в особенности некоторые болезни. Но мне кажется, что в целом страданий не стало заметно меньше.

Говоря так, я постоянно вспоминаю случай, происшедший во время одной из моих первых поездок на Запад. Я был в гостях у очень богатой семьи, жившей в большом, хорошо оборудованном доме. Все члены этой семьи были обаятельны и вежливы. Слуги предупреждали любое желание, и я уже начал думать, что здесь, возможно, отыщутся доказательства того, что богатство может служить источником счастья. Хозяева дома источали атмосферу мягкой уверенности. Но потом я увидел в ванной, в приоткрытом стенном шкафу, ряды упаковок с транквилизаторами и снотворным, - которые энергично напомнили мне о том, что слишком часто существует настоящая пропасть между видимой внешностью и внутренней реальностью.

Этот парадокс, состоящий в том, что внутренние - можно назвать их психологическими и эмоциональными - страдания так часто возникают среди материального благополучия, нетрудно заметить в большей части западных стран. Он действительно столь всепроникающ, что можно даже задуматься, нет ли в западной культуре чего-то такого, что создает у живущих в ней людей предрасположенность к страданиям подобного рода? Но в этом я сомневаюсь. Тут действует слишком много факторов. Очевидно, что играют роль и сами материальные достижения. Но мы также должны упомянуть растущую урбанизацию современного общества, с ее высокой концентрацией людей, живущих в тесной близости друг к другу. В этом контексте обратите внимание, что в наши дни, вместо того чтобы искать поддержку друг в друге, мы, когда только возможно, полагаемся на машины и службы сервиса. Если прежде фермеры для сбора урожая должны были сзывать всех членов своих семей, то теперь достаточно позвонить по телефону подрядчику. Мы видим, что современная жизнь организована так, чтобы каждый как можно меньше зависел от других. Более или менее общим стремлением является желание каждого иметь свой собственный дом, собственный автомобиль, собственный компьютер и так далее, - для того чтобы стать как можно более независимым. Это естественно и понятно. Нужно также учесть растущую автономию, которую люди обретают в результате достижений науки и техники. Действительно, в наше время можно быть куда более независимым от других, чем когда-либо прежде. Но вместе со всем этим растет и ощущение того, что мое будущее зависит не от моих соседей, а от моей работы, или, скорее, от моего нанимателя. А это подталкивает нас к мысли, что, поскольку другие не имеют значения для моего счастья, то и их счастье не важно для меня.

Мне кажется, мы создали общество, в котором людям все труднее и труднее проявить истинную любовь друг к другу. Ведь вместо чувства общности и сопринадлежности, которые, как мы видим, являются столь утешительной чертой менее богатых (в основном сельских) общин, мы обнаруживаем очень высокую степень одиночества и отчужденности. Несмотря на то, что миллионы живут в очень тесной близости друг к другу, похоже, что многим людям, особенно пожилым, не с кем поговорить, кроме своих домашних животных. Современное индустриальное общество часто поражает меня тем, что оно похоже на огромную самодвижущуюся машину. Оно не подчинено людям; наоборот, каждая личность является крошечным и незначительным винтиком, у которого нет выбора, кроме как двигаться, когда движется вся машина.

Всё это поддерживается современной риторикой на темы роста и экономического развития, что чрезвычайно усиливает людскую склонность к соперничеству и ревности. А вместе с этим возникает осознанная необходимость делать вид, что все отлично, - и это уже само по себе становится огромным источником проблем, напряженности и несчастий. Однако психологические и эмоциональные страдания, преобладающие на Западе, все-таки, похоже, в меньшей степени отражают несовершенства культуры, нежели основные склонности человека. В действительности я заметил, что сходные внутренние страдания явно существуют и за пределами западных стран. В некоторых районах Юго-Восточной Азии можно наблюдать, как с ростом материального благополучия традиционные системы верований начинают терять свое влияние. В результате мы видим проявления тревожности, во многом сходные с установившимися на Западе. Это заставляет предположить, что подобная склонность есть у всех нас и таким же образом, как физическая болезнь есть отражение окружающей обстановки, психологическое и эмоциональное страдания возникают в связи с определенными обстоятельствами. Так, в неразвитых странах, на Юге, или в странах "третьего мира", мы находим болезни, связанные именно с этой частью планеты, - такие, которые возникают из-за плохих санитарных условий. И наоборот, в урбанизированных индустриальных странах мы видим заболевания, которые проявляются в связи с данной средой. Здесь вместо расстройств от плохой воды мы находим расстройства, обусловленные стрессом. Все это означает, что есть серьезные причины для того, чтобы предположить существование связи между нашим чрезмерным вниманием к внешнему прогрессу и несчастьем, тревожностью и недостатком удовлетворенности в современном обществе.

Эта оценка может показаться слишком мрачной. Но, если мы не осознаем размер и характер наших проблем, мы не сможем даже приступить к их решению.

Ясно, что главная причина увлеченности современного общества материальным прогрессом - большие успехи науки и техники. Самое привлекательное в этой деятельности человечества - то, что она приносит результат сразу. Она совсем не похожа на молитву, результат которой по большей части невидим - если и есть вообще. А на нас производят впечатление именно результаты. Да и что может быть более естественным? К несчастью, эта привязанность заставляет нас думать что ключи к счастью - это, с одной стороны, материальное благосостояние, а с другой - сила, даруемая знанием. И в то время как любому, кто обладает зрелым мышлением, ясно, что первое не может само по себе дать нам счастье, относительно второго это не столь очевидно. Но на деле одно лишь знание не может обеспечить счастье, которое взрастает из внутреннего развития, не зависящего от внешних факторов. Действительно, хотя наше очень подробное и специфическое знание внешних явлений представляет собой замечательное достижение, стремление ограничиться им, свести все к нему далеко от счастья и на деле может быть даже опасным. Из-за него мы можем потерять связь с более широкой реальностью человеческого опыта, и, в частности, забыть о нашей зависимости от других.

Далай-лама XIV. Основы этики Нам необходимо также осознать, что происходит, когда мы слишком полагаемся на внешние достижения науки. Например, по мере того, как снижается влияние религии, растет неуверенность относительно того, как лучше вести себя в жизни. В прошлом религия и этика были тесно переплетены. Теперь же многие люди, веря, что наука "опровергла" религию, делают и следующий за этим вывод, - что, поскольку не видно решающих свидетельств существования какой-либо духовной власти, то и мораль, очевидно, является делом личного предпочтения. В то время как в прошлом ученые и философы чувствовали настоятельную необходимость искать надёжные основания, на которых можно было бы строить непреложные законы и абсолютные истины, в наши дни такой род исследований считается бесполезным. В результате мы видим полную перестановку, ведущую к противоположной крайности, где ничего высшего больше не существует, где сама реальность ставится под вопрос. Но это может привести лишь к хаосу.

Говоря так, я совсем не намереваюсь осуждать усилия науки. Я очень многому научился благодаря встречам с учеными и не вижу препятствий к тому, чтобы вступать с ними в диалог, даже когда они придерживаются крайнего материализма. На самом деле всегда, насколько я помню, я был очарован прозрениями науки. Будучи мальчишкой, я одно время куда больше интересовался устройством механизма старого кинопроектора, который я нашел в кладовых летней резиденции далай-лам, чем своими занятиями в области религии и схоластики. Мои опасения скорее относятся к тому, что мы можем не заметить ограниченности науки. Заменяя в массовом сознании религию в качестве первоисточника знания, наука сама становится немножко похожей на новую религию. Тут возникает сходная опасность возникновения у некоторых ее сторонников слепой веры в ее принципы и, соответственно, нетерпимости к альтернативным взглядам. Однако такое замещение религии неудивительно - ведь достижения науки просто невероятны. Кто не был поражен, когда человек сумел высадиться на Луне? Тем не менее, если бы мы, например, пришли к физику-ядерщику и сказали: "Я столкнулся с моральной дилеммой, что мне делать?", - он или она лишь покачали бы головой и предложили поискать ответа где-нибудь в другом месте.

Вообще говоря, ученый тут оказывается не в лучшем положении, чем, скажем, адвокат. При том, что и наука, и закон могут помочь нам предсказать вероятные последствия наших действий, они не подскажут, как мы должны поступать в плане морали. Более того, нам необходимо понимать пределы и самого научного подхода. Например, хотя мы уже тысячелетия знаем о человеческом сознании и хотя оно было предметом исследований на протяжении всей истории, - все же, несмотря на все усилия ученых, они до сих пор не понимают, что оно собой представляет на самом деле, почему оно существует, как оно функционирует, какова его истинная природа. Не может наука объяснить нам и того, какова материальная причина сознания и каковы результаты его деятельности. Конечно, сознание принадлежит к категории тех феноменов, которые не обладают формой, субстанцией или цветом. Оно не поддается исследованию внешними средствами. Но это не значит, что такого предмета не существует лишь потому, что наука не может его обнаружить.

Но следует ли отказываться от научного исследования из-за того, что оно нам не удается? Конечно, нет. Также я вовсе не намерен заявлять, что всеобщее процветание - ошибочная цель. Ведь по самой нашей природе телесный, физический опыт играет главную роль в нашей жизни. Достижения науки и техники отчетливо отражают наше желание добиться лучшего, более комфортабельного существования. Это очень хорошо. Кто бы отказался аплодировать многим из открытий современной медицины?

Но при этом я думаю, что по-настоящему верно то, что члены некоторых традиционных деревенских общин наслаждаются большей гармонией и безмятежностью, чем те, кто поселился в наших современных городах. Например, в Северной Индии, в Спити, у местных жителей сохранился обычай не запирать двери дома, когда они уходят куда-то. Предполагается, что гость, пришедший в отсутствие хозяев, может войти и поесть, ожидая возвращения семьи. Так же поступали и в Тибете в прежние времена. Это не значит, что в таких местах вообще не бывает преступлений. Если говорить о Тибете до его оккупации, конечно, там время от времени такое происходило. Но, когда случалось подобное, люди могли только удивленно поднять брови. Это было редким и необычным происшествием. И наоборот, если в каком-нибудь современном городе пройдет день без убийства, - это примечательное событие. С урбанизацией пришла дисгармония.

Однако у нас должно хватать осторожности не идеализировать старинный образ жизни. Высокий уровень кооперации, который мы находим в неразвитых сельскохозяйственных общинах, базируется, возможно, скорее на необходимости, чем на доброй воле. Её предпочитают б`ольшим трудностям. И удовлетворенность, которая там ощущается, может быть на деле более связана с невежеством. Те люди, возможно, не осознают и не представляют, что возможен другой образ жизни. А если узнают, то, весьма вероятно, с энтузиазмом окунутся в него. Таким образом, проблема, стоящая перед нами, заключается в том, чтобы отыскать некие способы в такой же степени наслаждаться гармонией и безмятежностью, как члены более традиционных общин, и в то же время полностью использовать все те выгоды материальных достижений мира, которые существуют в начале нового тысячелетия. Думать иначе значило бы утверждать, что те общины не должны и пытаться улучшить свой уровень жизни. Однако я совершенно уверен, что, например, большинство тибетских кочевников были бы весьма рады иметь современную зимнюю термоодежду, бездымное топливо для приготовления пищи, новейшие лекарства и портативные телевизоры в своих палатках. И я первый не стал бы порицать их за это.

Современное общество, при всех его достоинствах и недостатках, возникло в результате бесчисленных причин и условий. Предполагать, что лишь простым отказом от материального развития мы сможем разрешить все наши проблемы, было бы недальновидно. При этом мы упустили бы их основные причины. Кроме того, в современном мире есть и много такого, что вселяет надежды.

В наиболее развитых странах есть бесчисленное множество людей, проявляющих активную заботу о других. Меня трогает до глубины души огромная доброта, проявленная к нам, тибетским беженцам, теми людьми, чьи личные возможности тоже были довольно ограничены. Например, нашим детям безмерно помогли самоотверженные индийские учителя, многим из которых пришлось жить в тяжелых условиях, вдали от своих семей. Глядя дальше, нельзя не заметить растущего во всем мире уважения к основным правам человека. На мой взгляд, это демонстрирует очень хорошие тенденции развития. То, как мировое сообщество мгновенно откликается в случае стихийных бедствий, - также прекрасная черта современного мира. Растущее осознавание того, что мы не можем вечно продолжать калечить окружающую среду, не думая о серьезных последствиях, - еще один повод к надежде. Более того, я верю, что в основном благодаря современным средствам связи люди теперь, пожалуй, легче воспринимают разнообразие. И стандарты грамотности и общей образованности в целом в мире стали выше, чем когда-либо прежде. Все эти положительные тенденции развития я воспринимаю как знак того, на что способны мы, люди.

Недавно у меня была возможность встретиться в Англии с королевой-матерью. Я слышал о ней в течение всей моей жизни, и потому встреча доставила мне особое удовольствие. Но что меня в особенности подбодрило, так это мнение женщины - ровесницы двадцатого века - относительно перемен в людях; она сказала, что люди стали куда больше думать о других, чем во времена ее юности. В те дни, сказала она, люди в основном интересовались делами своей собственной страны, в то время как теперь они много больше заботятся о жителях других стран. Когда я спросил, смотрит ли она в будущее с надеждой, она без малейшего колебания ответила утвердительно.

Конечно, правда, - что мы можем указать избыток резко отрицательных тенденций в современном обществе. Нет причин сомневаться в увеличении от года к году количества убийств, в росте насилия и похищений. В дополнение к этому мы постоянно слышим о грубости и эксплуатации как в семье, так и в обществе, о том, что все больше молодых людей увлекаются наркотиками и алкоголем, и о том, как влияет на нынешних детей все растущее число разводов. Даже наша маленькая община беженцев не смогла избежать подобных влияний. Например, если в тибетском обществе почти не слышали о самоубийствах, в последнее время у нас, в общине беженцев, случились одно или два трагических происшествия такого рода. Сходным образом и пристрастия к наркотикам среди молодых тибетцев просто не существовало поколение назад, - а теперь имеют место и такие случаи; но надо сказать, это произошло в основном там, где молодые люди столкнулись с современной городской жизнью.

И всё же ни одна из подобных проблем, в отличие от болезни, старости и смерти, не является по своей природе неминуемой. Также они не вызваны и отсутствием знания. Когда мы серьезно задумываемся над ними, мы видим, что все эти проблемы - моральные. Каждая из них отражает наше понимание того, что является правильным или неправильным, что хорошо и что плохо, что допустимо и что недопустимо. Но, кроме этого, мы можем указать и на нечто более фундаментальное: пренебрежение тем, что я называю нашим внутренним измерением.

Что я подразумеваю под этим? В моем понимании наше излишнее внимание к материальным выгодам отражает скрытое предположение, что то, что можно купить, способно само по себе обеспечить нам требуемое удовлетворение. Но удовлетворение, которое может доставить нам материальная прибыль, по самой её природе, будет ограничено чувственным уровнем. Если бы было правдой утверждение, что человеческие существа ничем не отличаются от животных, этого было бы достаточно. Однако из-за того, что мы обладаем разнообразием качеств - и в особенности из-за того, что имеем мысли и чувства, равно как и воображение, и способность оценки, - становится очевидно, что наши потребности выходят за пределы чисто чувственных. Распространение тревожности, стрессов, заблуждений, неуверенности и депрессий среди тех, чьи основные нужды удовлетворены, отчетливо показывает это. Наши проблемы, как внешние (вроде войн, преступлений, насилия), так и внутренние (наши эмоциональные и психологические страдания), не могут быть разрешены, пока мы не обратим внимание на это скрытое пренебрежение. Ведь именно из-за него величайшие движения последнего столетия - демократия, либерализм, социализм - не смогли дать обещанные ими общие выгоды; и это несмотря на множество прекрасных идей. Революция действительно необходима. Но не политическая, не экономическая и даже не техническая революция. Мы уже достаточно видели их в течение прошедшего века, чтобы понять - такой чисто внешний подход недостаточен. То, что предлагаю я, - духовная революция.

 

 

Глава 2. НИКАКОЙ МАГИИ, НИКАКИХ ТАЙН

Далай-лама XIV. Основы этикиПризывая к духовной революции, защищаю ли я в итоге религиозное решение наших проблем? Нет. Будучи человеком, в момент написания этой книги приближающимся к семидесяти годам, я накопил достаточно опыта для обретения полной уверенности в том, что учение Будды и необходимо, и полезно для человечества. Если некто начинает следовать ему, то, несомненно, не только ему самому, но и другим это принесет пользу. Однако встречи со множеством разных людей по всему миру помогли мне понять, что есть и другие веры, и другие культуры, не менее, чем моя, способные помочь личности вести созидательную и удовлетворяющую ее жизнь. И, что еще важнее, я пришел к выводу, что вообще не имеет особого значения, религиозны люди или нет. Куда важнее, чтобы они были хорошими людьми.

Я говорю это в подтверждение того факта, что, хотя большинство из живущих на земле шести миллиардов человек могут заявить о своей принадлежности к той или иной религиозной традиции, все же влияние религии на человеческие жизни в основном незначительно, особенно в развитых странах. Сомнительно, чтобы на всем земном шаре нашелся хотя бы миллиард таких людей, которых я смог бы назвать действительными религиозными практиками, то есть таких, кто честно старается ежедневно следовать принципам и заповедям своей веры. Остальные в этом смысле остаются непрактикующими. А действительные практики идут тем временем разнообразными религиозными путями. Из этого становится ясно, что в силу нашего несходства одна-единственная религия не может удовлетворить все человечество. Также можно сделать вывод, что мы, люди, можем жить совсем неплохо, и не обращаясь за поддержкой к религии.

Эти утверждения могут показаться необычными для религиозного деятеля. Однако я прежде тибетец, а уж потом Далай-лама, и я просто человек, прежде чем тибетец. Поэтому в качестве Далай-ламы я несу особую ответственность перед тибетцами, а будучи монахом, я несу особую ответственность в отношении развития межрелигиозной гармонии; а как человеческое существо я - как в действительности и все мы - несу куда большую ответственность в отношении всей человеческой семьи. И поскольку большинство не следует религиозной практике, я стараюсь отыскать путь, который подходил бы всем людям, независимо от их веры.

На самом деле я верю, что, если мы рассмотрим основные мировые религии в более широком смысле, то мы обнаружим, что все они - буддизм, христианство, индуизм, ислам, иудаизм, сикхизм, зороастризм и другие - направлены на то, чтобы помочь людям достичь прочного счастья. И каждая из них, на мой взгляд, способна помочь в этом. При таких условиях разнообразие религий (каждая из которых в итоге выдвигает одни и те же основные ценности) и желательно, и полезно.

Так я думал не всегда. Когда я был моложе и жил в Тибете, я верил всем сердцем, что буддизм - это наилучший путь. Я говорил себе, что было бы прекрасно, если бы все обратились в эту веру. Но это было следствием неведения. Мы, тибетцы, слышали, конечно, о других религиях. Но то немногое, что мы знали о них, черпалось из перевода на тибетский язык вторичных, уже буддийских источников. Естественно, они делали упор на те аспекты других религий, которые выглядят наиболее спорно с буддийской точки зрения. Но так происходило не потому, что авторы-буддисты намеренно желали изобразить своих оппонентов в карикатурном виде. Скорее в этом отражался тот факт, что не было необходимости упоминать все те аспекты, с которыми у них не было разногласий, - поскольку в Индии, где они писали свои трактаты, рассматриваемые ими источники были доступны во всей полноте. К сожалению, в Тибете дело обстояло иначе. Там не имелось переводов этих источников.

Когда я вырос, я постепенно смог узнать больше о других религиях мира. В особенности в эмиграции, когда я стал встречаться с людьми, посвятившими свою жизнь другим верам - кто посредством молитвы и медитации, кто посредством активного служения, - я смог приобрести более глубокое понимание их традиций. Такой личный обмен опытом помог мне осознать огромную ценность каждой из главных религиозных традиций и научил меня глубоко уважать их. Да, для меня буддизм остается самым драгоценным из всех путей. Он наилучшим образом соответствует моей личности. Но это не значит, что я считаю его наилучшей религией для каждого, так же как я не думаю, что каждый человек обязательно должен быть верующим.

Конечно, поскольку я одновременно и тибетец, и монах, меня воспитывали и обучали на принципах, заповедях и практике буддизма. Таким образом, я не могу отрицать, что в целом мой образ мыслей был сформирован моим пониманием того, что значит быть последователем Будды. Однако в этой книге я хочу попытаться выйти из формальных границ своей веры. Я хочу показать, что на деле существуют некие универсальные этические принципы, способные помочь каждому достичь счастья, к которому все мы стремимся. Кто-то может подумать, что таким образом я пытаюсь тайком "протащить" буддизм. Но, хотя мне трудно полностью опровергнуть такое заявление, все же это не так.

На самом деле я уверен, что важно различать религию и духовность. Религию я понимаю как нечто, связанное с верой в спасение в рамках той или другой традиции; одним из аспектов религии является принятие некой формы метафизической или сверхъестественной реальности, включая, возможно, идею рая или нирваны. С этим связаны религиозное учение или постулаты, ритуал, молитва и так далее. Духовность же я понимаю как нечто, связанное с такими качествами человеческого духа, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, способность прощать, удовлетворенность, чувство ответственности, чувство гармонии, - качествами, которые приносят счастье и самому человеку, и окружающим его. Однако, в то время как ритуал и молитва напрямую связаны с религиозной верой, для этих внутренних качеств она не является необходимой. Почему бы тогда индивиду не развить их, даже и в высокой степени, без обращения к какой-либо системе религиозных или метафизических верований? Вот поэтому я и говорю иногда, что мы, пожалуй, вполне можем обойтись и без религии. Но без этих основных духовных качеств нам не обойтись.

Те, кто на практике следует религии, могли бы, конечно, с полным правом сказать, что подобные качества, или добродетели, являются плодами искренних религиозных усилий и что религия, таким образом, дает все для их развития и для того, что может быть названо духовной практикой. Но давайте разберемся в этом. Религиозная вера требует духовной практики. Однако похоже, что и среди верующих, и среди неверующих существует изрядная путаница в вопросе о том, в чём, собственно, она состоит. Универсальная характеристика качеств, которые я описал как "духовные", может быть определена как некий уровень заботы о благополучии других. По-тибетски мы говорим: "shen pen kyi sem", что значит: "Думай о помощи другим". И когда мы размышляем обо всем этом, мы видим, что каждое из перечисленных качеств отмечено внутренним наличием заботы о благе других. Более того, тот, кто сострадателен, любящ, терпелив, терпим, способен прощать и так далее, осознает, что в определенной мере его действия могут влиять на других, и соответственно строит свое поведение. Поэтому духовная практика в соответствии с этим определением, с одной стороны, включает поступки, направленные на благополучие других, с другой - влечет за собой те перемены в нас самих, благодаря которым мы с большей охотой действуем именно так. Говорить о духовной практике в соответствии с какими-то иными критериями не имеет смысла.

Таким образом, мой призыв к духовной революции - это не призыв к революции религиозной. Это и не рекомендация некоего не от мира сего образа жизни и еще меньше - магических или мистических действ. Скорее это призыв к радикальной переориентации, к отказу от нашей привычной занятости собой. Это призыв повернуться к более широкому сообществу людей, с которыми мы связаны, и к поведению, признающему интересы других наравне с нашими собственными.

Здесь читатель может возразить, что, хотя преобразование характера, предполагаемое подобной переориентацией, безусловно, желательно и развивать сострадание и любовь - хорошо, все же революция духа едва ли способна справиться с разнообразием и сложностью проблем современного мира. Более того, можно добавить, что проблемы, возникающие, например, из домашнего насилия, привязанности к наркотикам или спиртному, разрушения семьи и так далее, лучше осознаются и разрешаются в их конкретике. Тем не менее, приняв, что каждая такая проблема действительно может быть решена благодаря более любящему и сострадательному отношению людей друг к другу - сколь бы невероятным это ни казалось, - можно также определить эти проблемы как духовные, поддающиеся духовному решению. Это не значит, что нам только и нужно, что взрастить духовные ценности, и тогда все эти проблемы сами собой исчезнут. Напротив, каждая из них нуждается в собственном разрешении. Но мы обнаруживаем, что, когда духовным аспектом пренебрегают, нет надежды на долговременное решение.

Почему это так? Неприятные события - это часть жизни. Каждый раз, когда мы берем в руки газету или включаем телевизор или радио, мы сталкиваемся с печальными новостями. Ни дня не проходит без того, чтобы где-нибудь в мире не случилось чего-то такого, что каждый назовет несчастьем. И неважно, откуда мы родом или какова наша философия жизни, - в большей или меньшей степени всем нам тяжело слышать о страданиях других.

Подобные события могут быть разделены на две основные категории: те, что случаются по естественным причинам - таким, как землетрясения, засухи, наводнения и тому подобное, - и те, причиной которых служат люди. Войны, преступления, насилие разного рода, коррупция, бедность, ложь, мошенничество и социальная, политическая и экономическая несправедливость - все это следствия недоброжелательного поведения людей. Но кто в ответственности за такое поведение? Мы. Начиная с членов королевской семьи, президентов, премьер-министров и политиков, а также администраторов, ученых, врачей, адвокатов, академиков, студентов, священников, монахинь и монахов, вроде меня самого, и до промышленников, артистов, торговцев, техников, миротворцев, чернорабочих и даже безработных - нет ни единого слоя общества или общественной группы, которые не вносили бы свой вклад в порцию получаемых нами ежедневно неприятных новостей.

К счастью, в отличие от природных катастроф, с которыми мы едва ли можем совладать, эти человеческие проблемы, будучи в основе своей этическими, преодолимы. Факт, что существует так много людей, опять же из каждого слоя общества и из каждой общественной группы, работающих над их решением, подтверждает такое предположение: это те, кто вступает в политические партии, чтобы бороться за лучшую конституцию; те, кто становится юристом, чтобы бороться за справедливость; те, кто присоединяется к обществам милосердия, чтобы бороться с нищетой; те, кто и по профессии, и добровольно заботится о разного рода пострадавших. В действительности все мы, в соответствии с нашим собственным пониманием и нашей собственной жизненной дорогой, пытаемся превратить мир - или по крайней мере маленький его кусочек - в место, где всем нам будет лучше жить.

К несчастью, мы обнаруживаем, что совсем неважно, насколько изощрена и хорошо функционирует наша законодательная система, и неважно, насколько развиты методы контроля, - сами по себе они не могут уничтожить преступления. Известно, что в наши дни полиция имеет в своем распоряжении технику, которую и вообразить было невозможно пятьдесят лет назад. Она владеет аппаратурой, позволяющей отыскивать спрятанное, методами генетической экспертизы, судебными лабораториями, специально обученными собаками и, конечно, имеет специалистов высочайшей квалификации. Но и преступники обзаводятся соответствующей техникой, так что реально мы вперед не продвигаемся. Когда отсутствуют моральные запреты, нет надежды справиться с такими проблемами, как рост преступности. То есть на деле мы видим, что при отсутствии внутренней дисциплины сами средства, используемые для решения проблем, становятся источниками новых трудностей. Усложнение методов преступлений и их расследования - порочный и замкнутый процесс.

Но каковы же тогда взаимоотношения между духовностью и этической деятельностью? Поскольку любовь, сострадание и подобные им качества по определению предполагают обладание некоторым уровнем заботы о благополучии других, они предполагают и некоторое воздержание по этическим соображениям. Мы не можем быть любящими и сострадательными, если в то же самое время мы не обуздаем собственные пагубные порывы и желания.

Что касается основ самой этической практики, то кто-то может предположить, что по крайней мере в этой области я буду защищать религиозный подход. Безусловно, каждая из основных религиозных традиций обладает хорошо развитым этическим учением. Однако здесь трудность состоит в том, что, если мы связываем понимание хорошего и дурного с религией, то тут же приходится спросить: "С которой из религий?" Которая из них сформулировала наиболее полную, наиболее доступную, наиболее приемлемую этическую систему? Спор на эту тему может быть бесконечным. Более того, доказывать что-то именно в связи с религиями значит игнорировать тот факт, что многие из тех, кто отвергает религию, делают это из искренних убеждений, а совсем не потому, что равнодушны к глубоким вопросам человеческого существования. Мы не вправе предполагать, что такие люди не обладают чувством добра и зла или не понимают, что приемлемо с точки зрения морали, - просто потому, что некоторые неверующие аморальны. Кроме того, религиозные верования - не гарантия моральной чистоты. Оглядываясь на историю человечества, мы видим, что среди главных смутьянов - тех, кто навлекал насилие, жестокость и разруху на своих собратьев по человеческому роду - было много таких, кто исповедовал какую-либо веру, зачастую даже во всеуслышание. Религия может помочь нам создать основные этические принципы. Но мы можем говорить об этике и морали и не обращаясь к религии.

И снова можно возразить, что, если мы не признаем религию как источник этики, мы должны будем допустить. что в таком случае понимание того, что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, что нравственно и что безнравственно, - должно изменяться в зависимости от обстоятельств и даже от личности к личности. Но тут позвольте заметить, что вообще не следует предполагать, будто возможно изобрести такой свод правил или законов, который дал бы нам ответ на каждую из этических дилемм, даже если бы мы и приняли религиозное учение в качестве основы морали. Такой шаблонный подход не в состоянии охватить все богатство и сложность человеческого опыта. И он дал бы почву для утверждения, что мы отвечаем не столько за свои реальные действия, сколько за соответствие этих действий букве подобных законов.

Это не значит, что бессмысленно пытаться сформулировать некие принципы, которые воспринимались бы как моральные обязательства. Напротив, если мы хотим надеяться на решение наших проблем, нам важно найти путь к этому. Мы должны, например, уметь сформулировать разницу между терроризмом как методом политических реформ и принципами мирного сопротивления Махатмы Ганди. Мы должны уметь доказать, что насилие над другими - неправильно. И в то же время мы должны отыскать некий способ действий, который позволит избежать крайностей голого абсолютизма, с одной стороны, и пустого релятивизма - с другой.

Моя точка зрения - основанная не только на религиозной вере и даже не на некой оригинальной идее, а скорее просто на здравом смысле - состоит в том, что выработка ограничивающих этических принципов возможна, если взять за исходную точку то наблюдение, что все мы желаем счастья и хотим избежать страданий. Мы не имеем средств к различению добра и зла, если не принимаем в расчет чужие чувства, чужие страдания. По этой причине, а также потому, как мы увидим, что понятие абсолютной истины трудно поддерживать вне религиозного контекста, этический образ действий не является чем-то таким, чему мы следуем в силу его безусловной правильности. Более того, если правильно то, что желание быть счастливым и избежать страданий является естественной склонностью, присущей всем без исключения, то отсюда следует, что каждая личность имеет право преследовать эту цель. В соответствии с этим я предполагаю, что одним из факторов, определяющих, является ли поступок этичным или нет, будет его воздействие на переживания счастья другими или на их надежды на счастье. Действие, вредящее или препятствующее этому, - потенциально неэтичное действие.

Я говорю "потенциально", потому что, хотя последствия наших поступков очень важны, нужно учитывать и другие факторы, включая и намерение, и природу действия саму по себе. Мы все можем вспомнить какой-то свой поступок, огорчивший других, - несмотря на то, что мы совсем не имели такого намерения. Точно так же нетрудно представить действия, которые, хотя и выглядят в определенной мере силовыми и агрессивными, способными причинить боль, - могут, тем не менее, в конечном счёте послужить счастью других. Под эту категорию часто подпадает воспитание детей. С другой стороны, если наши действия выглядят мягкими, не значит, что они на деле положительны или этичны, когда намерения у нас эгоистические. Так, если, например, мы намереваемся обмануть кого-то, то притворная доброта здесь - наихудший поступок. Хотя здесь не используется сила как таковая, такое действие - безусловное насилие. Это насилие не только потому, что в итоге оно может причинить вред, но и потому, что разрушает доверие человека и его надежду на правду.

Опять-таки, нетрудно представить случай, когда человек может предполагать, что его действия совершаются с добрыми намерениями и направлены на пользу другим, - но на деле они совершенно аморальны. Мы можем представить солдата, который выполняет приказ о казни всех заключенных. Веря, что приговор справедлив, солдат может считать, что эти действия направлены на благо человечества. Но, согласно принципам ненасилия, которые я выдвигаю, убийство - действие по определению неэтичное. Выполнение таких приказов было бы крайне негативным действием. Другими словами, содержание наших действий также важно для определения, этичны они или нет, поскольку некоторые действия плохи по определению.

Однако фактором, возможно наиболее важным в определении в целом этической природы действия, не являются ни его содержание, ни его следствие. На деле лишь очень редко результаты наших поступков напрямую относятся только к нам самим - ведь то, сможет ли кормчий во время шторма довести свое судно до берега, зависит не только от его действий; так и возможные последствия могут быть наименее важным фактором. В тибетском языке термин, обозначающий то, что считается наиболее значимым для определения этической ценности совершенного действия, - это "kun long" человека. Переведенное буквально, деепричастие "kun" значит "совершенно, до конца", или "из глубины", а "long (wa)" означает действие, инициирующее появление, пробуждение, вздымание чего-либо. Но в том смысле, в каком это слово используется здесь, kun long понимается как то, что некоторым образом ведёт или вдохновляет наши действия - и намеренные, и ненамеренные. Таким образом, это обозначает общее состояние сердца и ума человека. И если это состояние благотворно, то отсюда следует, что и сами наши поступки будут благотворны (в этическом смысле). Из этого описания ясно, что дать краткий перевод выражения kun long трудно. Обычно его переводят просто как "мотивация", но ясно, что этим не исчерпывается весь объём смысла. Слово "склонность", хотя и ближе к нужному смыслу, все же лишено той активной составляющей, которая есть в тибетском выражении. С другой стороны, использовать фразу "общее состояние сердца и ума" будет излишне длинно. Возможно, хотя это и вызывает сомнения, сократить это выражение до слов "состояние ума", - но тогда останется без внимания более широкое значение слова "ум", как оно используется в тибетском языке. Слово для обозначения ума, lo, включает идею сознания, или осознания, вместе с чувствами и эмоциями. Здесь отражается понимание того, что эмоции и мысли не могут быть полностью разделены. Даже восприятие качества, вроде цвета, обязательно содержит в себе эмоциональный аспект. Но это и не понятие чистого ощущения, не сопровождаемого познавательным актом. Тут скорее подразумевается то, что мы можем выделить различные типы эмоций. Это и те, которые исходно инстинктивны, как отвращение при виде крови, и те, что включают в себя больше рассудочных элементов, как страх нищеты. И я прошу читателя помнить о сути выражений, когда бы я ни говорил об "уме", о "мотивации", о "склонности" или о "состоянии ума".

Итак, очевидно, что, говоря в целом, общее состояние сердца и ума человека, или мотивация в момент действия, и является ключом к определению этического содержания поступка, и это легко понять, если мы рассмотрим, как влияют на наши поступки сильные отрицательные мысли и чувства, такие как ненависть и гнев. В такой момент наш ум (lo) и сердце - в смятении. Это не только заставляет нас терять чувство пропорции и перспективы, но мы также утрачиваем понимание того, как наши действия могут повлиять на других. И в самом деле, мы можем настолько расстроиться, что совершенно перестанем обращать внимание и на других, и на их право на счастье. Наши действия при таких обстоятельствах - то есть наши поступки, слова, мысли, оплошности и желания - будут почти наверняка разрушительны для счастья других. И это не зависит от того, каковы наши конечные намерения относительно других, или от того, сознательно мы поступаем или нет. Рассмотрим ситуацию, когда мы ссоримся с кем-то из своих домашних. Как мы справимся с возникшей напряженной атмосферой, будет в немалой степени зависеть от того, что лежит в основе наших действий в такой момент, - другими словами, от нашего kun long. Чем меньше в нас спокойствия, тем более вероятно, что мы будем реагировать отрицательно, говорить грубые слова, и еще более вероятно, что мы скажем или сделаем нечто такое, о чем позже будем горько сожалеть, даже если наши чувства в момент ссоры были глубоко задеты.

Или представьте ситуацию, когда мы причинили кому-то легкое беспокойство, например нечаянно толкнули во время прогулки, - и этот человек начал ругать нас за небрежность. Если наше сердце полно сострадания, мы не обратим внимания на сердитые слова, - но, если мы переполнены отрицательными чувствами, все будет иначе. Когда движущая сила наших поступков благотворна, наши действия будут автоматически направляться на увеличение блага других. Таким образом они автоматически становятся этичными. Далее, чем более привычным становится для нас подобное состояние, тем меньше вероятность того, что мы болезненно отреагируем на раздражающую ситуацию. И, даже если мы всё-таки потеряем самообладание, наша вспышка будет свободна от таких чувств, как злоба и ненависть. На мой взгляд, цель духовной, а следовательно, и этической практики - это трансформация и совершенствование kun long человека. Именно так мы становимся более хорошими людьми.

Мы постепенно понимаем, что чем больше мы преуспели в изменении собственных сердца и ума - благодаря взращиванию духовных качеств, - тем лучше мы справляемся с несчастьями, и тем больше становится вероятность того, что наши действия в целом станут этичными. И, если мне будет позволено привести в качестве примера мой собственный опыт, - такое понимание этики означает, что, постоянно стремясь взращивать положительное, или благое, состояние ума, я стараюсь быть максимально полезным другим, насколько это вообще в моих силах. Удостоверяясь, в дополнение к этому, что и по содержанию мои поступки положительны, насколько это для меня возможно, я снижаю свои шансы совершить неэтичный поступок. Насколько эффективна такая стратегия, то есть каковы последствия в смысле блага для других, сиюминутного или в перспективе, определить невозможно. Но, поскольку я постоянно прилагаю к этому усилия и поскольку я постоянно уделяю этому внимание, - неважно, что случится; у меня никогда не будет причин для сожалений. Я по крайней мере знаю, что сделал все, что в моих силах.

Описанные мною в этой главе взаимоотношения между этикой и духовностью не связаны с вопросом о том, как нам решать этические дилеммы. Об этом речь пойдет позже. Здесь я скорее очертил общий подход к этике, который, касаясь основных человеческих чувств, счастья и страдания, не затрагивает те проблемы, которые возникают при рассмотрении религиозной этики. Реальность такова, что большинство людей в наши дни не испытывают потребности в религии. Более того, возможно такое поведение, которое приемлемо в рамках одной религиозной традиции, но неприемлемо для другой. Что же касается смысла выражения "духовная революция", - я надеюсь, что сумел объяснить: духовная революция влечет за собой этическую революцию.

 

 

 

 

Глава 3. ЗАВИСИМОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИРОДА РЕАЛЬНОСТИ

 

Далай-лама XIV. Основы этикиВо время моего публичного выступления в Японии несколько лет назад я увидел нескольких человек, идущих в мою сторону с букетами цветов. Я встал, чтобы принять их подношения, но, к моему удивлению, они прошли мимо и возложили цветы на алтарь позади меня. Я сел, испытывая немалое замешательство! В очередной раз я увидел, что события не всегда разворачиваются так, как мы этого ожидаем. Ведь такое течение жизни - когда возникает разрыв между тем, как мы воспринимаем явления, и реальностью данной ситуации - зачастую является источником многих страданий. Это особенно верно, когда, как в приведенном здесь примере, мы составляем суждение на основе частичного понимания, которое оказывается не до конца правильным.

Прежде чем рассматривать, в чём могла бы состоять духовная и этическая революция, давайте немного подумаем о природе реальности как таковой. Тесная связь между тем, как мы воспринимаем самих себя во взаимоотношении с миром, в котором мы живем, и нашим поведением в этом мире значит, что понимание явлений имеет для нас решающее значение. Если мы не понимаем окружающие нас явления, мы скорее всего будем лишь вредить себе и другим.

Когда мы задумываемся над этим вопросом, то начинаем понимать, что не можем полностью отделить какое-либо явление от контекста других явлений. Мы можем рассуждать лишь в рамках их взаимосвязи. В течение нашей обычной жизни мы ежедневно вовлекаемся в бесчисленные разнообразные действия, и получаем огромное количество чувственных импульсов от всего, с чем сталкиваемся. Проблема неправильного восприятия, которое, разумеется, имеет разные степени, обычно возникает из-за нашей склонности выделять определенные аспекты события или переживания и видеть их как представляющие целостность. Это ведет к сужению перспективы и соответственно - к ложным ожиданиям. Но когда мы рассматриваем реальность такой, какова она есть, мы быстро начинаем осознавать ее бесконечную сложность и понимаем, что наше привычное восприятие ее зачастую неадекватно. Если бы это было не так, понятие обмана было бы бессмысленным. Если бы предметы и события были такими, как мы ожидаем, у нас бы не было понятия иллюзии или ложного представления.

Для понимания этой сложной темы я нахожу в особенности полезной концепцию зависимого происхождения (по-тибетски ten del), разработанную буддийской философской школой Мадхъямика (Срединный Путь). Согласно ей, мы можем на трех разных уровнях разобрать, как существуют вещи и события.

На первом уровне применяется принцип причины и результата, в соответствии с которым все вещи и явления возникают в силу сложного переплетения взаимозависимых причин и условий. Этот принцип предполагает, что ни о какой вещи или событии нельзя утверждать, что они способны к возникновению или к продолжению существования сами по себе. Например, если я возьму глину и начну лепить из нее, я могу создать горшок. Этот горшок существует как результат моих действий. В то же время он также является результатом мириад других причин и условий. В их число входит сочетание глины и воды, создающее сырье для лепки. Кроме того, можно упомянуть об определенном сочетании молекул, атомов и других мельчайших частиц, составляющих данное целое (и которые сами по себе также зависят от бесчисленного количества разных факторов). Затем следуют обстоятельства, приведшие к моему решению слепить горшок. А затем следуют содействующие условия моих действий, когда я придаю глине форму. Все эти различные факторы отчетливо показывают, что мой горшок не может возникнуть независимо от данных причин и условий. Скорее это зависимое происхождение.

На втором уровне ten del может быть понято в терминах взаимной зависимости, которая существует между частью и целым. Без части не может быть целого; без целого понятие части не имеет смысла. Идея "целого" утверждается через части, но и эти части сами по себе должны рассматриваться как целостности, включающие в себя свои собственные части.

На третьем уровне все явления могут пониматься как имеющие зависимое происхождение, потому что, когда мы их анализируем, мы обнаруживаем, что в конечном счете они не обладают независимой природой. Это можно понять благодаря способу, который мы используем при указывании на определенные явления. Например, слова "действие" и "деятель" предполагают друг друга. То же относится к словам "родитель" и "ребенок". Некто является родителем только потому, что имеет детей. Точно так же дочь или сын называются так лишь в том отношении, что у них есть родители. Такие же отношения взаимной зависимости видны в словах, которыми мы описываем занятия или профессии. Люди называются крестьянами в связи с тем, что работают на земле. Врачи называются так потому, что работают в области медицины.

Более тонкий уровень вещей и явлений может быть понят в терминах зависимого происхождения, когда мы, например, спросим: "Что именно представляет собой глиняный горшок?" Когда мы ищем нечто, что могли бы описать как его истинную сущность, мы обнаруживаем, что на самом деле существование горшка - и соответственно всех других явлений - в определенной мере условно и определено соглашением. Когда мы спрашиваем, определяется ли сущность горшка его формой, его назначением, его составными частями (то есть смесью глины, воды и так далее), мы находим, что термин "горшок" - это просто словесное обозначение. Нет ни единой характеристики, о которой можно было бы сказать, что она одна определяет горшок. Не может этого сделать и вся совокупность характеристик. Мы можем представить горшки разнообразных форм, - и они ничуть не меньше будут горшками. И поскольку на самом деле мы можем говорить о существовании горшка только в связи со сложными цепями причин и условий, рассмотренных в общей перспективе, то горшок не имеет одного определяющего качества. Другими словами, он не существует для себя и в себе, но скорее возник зависимо.

В том, что касается явлений сознания, мы снова обнаруживаем зависимость. Здесь это зависимость между воспринимающим и воспринимаемым. Возьмите, например, восприятие цветка. Во-первых, для того, чтобы возникло восприятие цветка, должен иметься орган чувства. Во-вторых, должны иметься условия, - в данном случае сам цветок. В-третьих, для того, чтобы восприятие имело место, должно быть нечто, направившее внимание воспринимающего на объект. И затем уже, благодаря причинному пересечению этих условий, происходит познавательный акт, который мы называем восприятием цветка. Теперь давайте рассмотрим, из чего в точности состоит этот акт. Есть ли это только работа воспринимающей способности? Есть ли это лишь взаимодействие между данной способностью и самим цветком? Или здесь есть что-то еще? И в итоге мы обнаруживаем, что не можем понять идею восприятия вне контекста бесчисленных сложных рядов причин и условий.

Если мы возьмем в качестве объекта исследования само сознание, то, хотя мы склонны думать о нем как о чем-то внутреннем и неизменном, мы обнаруживаем, что и оно будет понято лучше в терминах зависимого происхождения. Это потому, что трудно установить нечто, существующее отдельно от личного воспринимающего, познавательного и эмоционального опыта. Сознание куда больше похоже на конструкцию, возникающую из некоего спектра сложных событий.

Другой путь к пониманию концепции зависимого происхождения - это рассмотрение феномена времени. Обычно мы предполагаем, что имеется некое независимо существующее явление, которое мы называем временем. Мы говорим о прошедшем времени, о настоящем и будущем. Однако, когда мы присматриваемся к нему более внимательно, мы видим, что и эта концепция - всего лишь условность. Мы обнаруживаем, что понятие "настоящий момент" - это просто ярлык, обозначающий взаимосвязь между "прошедшим" и "будущим". На самом деле мы не можем указать на настоящее время. За долю секунды до предполагаемого настоящего момента уже лежит прошлое; через долю секунды после него - уже будущее. Даже если мы говорим, что настоящий момент - это "сейчас", то не успеем мы произнести это слово, как он уже в прошлом, А если бы мы стали утверждать, что должен, тем не менее, быть некий единственный бесконечно малый момент, который нельзя разделить на "прошлое" и "будущее", у нас вообще не осталось бы никаких оснований для какого-либо разграничения прошлого, настоящего и будущего. Если бы существовал хоть один такой неделимый момент, то у нас было бы только настоящее. Но без идеи настоящего становится трудно рассуждать о прошедшем и будущем, поскольку оба они с очевидностью зависят от настоящего. Более того, если из нашего анализа мы бы сделали вывод, что настоящее просто не существует, мы тем самым отвергли бы не только общепринятое соглашение, но и свой собственный опыт. В самом деле, когда мы начинаем исследовать наше ощущение времени, мы видим, что наше прошлое уже исчезло, а будущее только наступит. Мы чувствуем лишь настоящее.

К чему приводят нас эти наблюдения? Конечно, все становится несколько сложнее, когда мы рассуждаем подобным образом. И более удовлетворительным выводом будет, разумеется, тот, что настоящее на самом деле существует. Но мы не можем постичь его, рассматривая как внутренне самосущее или объективно независимое. Настоящее возникает, завися от прошлого и будущего.

Какую пользу мы можем извлечь из этого? В чем ценность подобных наблюдений? Из них следует ряд важных выводов. Прежде всего, когда мы начинаем понимать, что все, что мы воспринимаем и ощущаем, возникает в результате бесчисленных связей причин и условий, наш взгляд на мир меняется. Мы видим, что Вселенная, в которой мы живем, может рассматриваться как единый живой организм, где каждая клетка действует в уравновешенном взаимодействии со всеми другими клетками, составляя целое. Если всего лишь одна из клеток повреждена, как случается при болезни, - равновесие нарушается, и это опасно для всего целого. Из этого, в свою очередь, следует, что наше личное благополучие тесно связано и с благополучием других, и с окружающей средой, в которой мы живем. Отсюда ясно также, что каждое наше действие, каждый наш поступок, слово и мысль, вне зависимости от того, насколько незначительными или незаметными они могут показаться, имеют значение не только для нас самих, но и для всех других.

Далее, когда мы рассматриваем реальность в терминах зависимого происхождения, это уводит нас от привычной склонности видеть предметы и события как устойчивые, независимые, отдельные сущности. Это полезно, поскольку именно эта склонность заставляет нас преувеличивать одну-две стороны нашего опыта и воспринимать текущую ситуацию как целое лишь через них, игнорируя ее подлинную сложность.

Такое понимание реальности, предлагаемое концепцией зависимого происхождения, также сталкивает нас со сложной задачей видеть предметы и события не столько черно-белыми, сколько во всей сложности пересечений их взаимосвязей, которые трудно уловить. Это препятствует рассуждению в терминах абсолютного. Более того, если все явления зависят от других и если ни одно из явлений не может существовать независимо, то даже наше наиболее любимое "я" должно быть признано существующим не так, как мы обычно это понимаем. Ведь, действительно, мы обнаруживаем, что, если мы аналитически ищем подлинное "я", его кажущаяся цельность рассыпается ещё быстрее, чем цельность глиняного горшка или настоящего момента. Потому что, в то время как горшок есть нечто реальное, на что мы можем указать, "я" куда более неуловимо: его сущность как конструкции быстро становится очевидной. Мы начинаем понимать, что привычное четко проводимое нами разделение между "я" и "другие" - преувеличение.

Этим вовсе не отрицается, что каждое человеческое существо естественно и по праву обладает сильным чувством "я". Даже если мы не можем объяснить, почему это так, ощущение "я" в нас присутствует. Но давайте исследуем, что же представляет собой тот действительный объект, который мы называем своим "я". Возможно, это ум? Но иногда случается, что ум человека становится чрезмерно активен, а может впасть в депрессию. И в том, и в другом случае врач может прописать лекарство, чтобы улучшить самочувствие человека. Это показывает, что мы думаем об уме как о том, чем обладает личность. И, действительно, когда мы задумаемся над этим, то поймем, что все выражения типа "мое тело", мой язык", "мой ум" включают идею обладания. Поэтому трудно представить, чтобы мое "я" составлял ум, хотя верно и то, что были буддийские философы, пытавшиеся отождествить "я" с сознанием. Будь "я" и сознание одним и тем же, отсюда следовал бы нелепый вывод о том, что действующий субъект и действие, то есть осознающий и деятельность осознания, - одно и то же. Нам бы пришлось признать, что познающий, "я", которое познаёт, и процесс познания - тождественны. Но и при таком подходе также трудно понять, как "я" может существовать в качестве независимого явления вне совокупности "ум-тело". И это снова заставляет предположить, что наше привычное представление о "я" в каком-то смысле только ярлык для сложного переплетения взаимозависимых феноменов.

Теперь давайте вернемся назад и рассмотрим, как мы обычно относимся к идее собственного "я". Мы говорим: "Я высокий; я малорослый; я сделал это; я сделал то", - и никто не задает нам по этому поводу вопросов. Совершенно ясно, что мы имеем в виду, и каждый с удовольствием принимает эти условные обозначения. На данном уровне мы существуем в полном соответствии с такими заявлениями. Эта условность является частью ежедневного общения и вполне согласуется с жизненным опытом. Но это не значит, что нечто существует единственно потому, что о нем говорят, или потому, что есть слово, относящееся к нему. Никто ещё не нашёл единорога!

Условные соглашения могут быть признаны действительными, если они не противоречат знанию, полученному в опыте либо через умозаключение, и когда они служат основанием для обыденного речевого общения, в рамках которого мы используем такие понятия, как истинность и ложность. Но это не мешает нам понимать то, что, будучи вполне удовлетворительным в качестве условного соглашения, наше "я", вместе со всеми другими явлениями, все равно существует в зависимости от ярлыков и понятий, которые мы прилагаем к нему. Рассмотрим в этом контексте тот случай, когда мы, по ошибке, в темноте принимаем свернутую веревку за змею. Мы замираем в испуге. Хотя на самом деле то, что мы видим, - всего лишь кусок веревки, о котором мы позабыли, из-за недостатка освещения и благодаря ошибочному представлению мы думаем, что это змея. Реально кольца веревки не обладают ни единым свойством змеи, - они существуют лишь в нашем воображении. Змеи как таковой здесь нет. Мы приписываем ее свойства неодушевленному предмету. Таково же и понятие о независимом существовании "я".

Мы можем также видеть, что и само понятие "я" относительно. Давайте подумаем вот над чем: мы часто оказываемся в ситуациях, когда ругаем сами себя. Мы говорим: "О, в такой-то и такой-то день я уж точно натворил глупостей!", и мы говорим это, гневаясь на самих себя. Это заставляет предположить, что в действительности существуют два различных "я", одно из которых совершило ошибку, а другое критикует его. Первое - это "я", подразумеваемое в связи с конкретным ощущением или событием. Второе воспринимается с точки зрения "я" как целого. Тем не менее, хотя внутренние диалоги, подобные этому, и имеют смысл, все равно в каждый данный момент существует только один поток сознания. Точно так же мы можем видеть, что осознание собственной индивидуальности как единой личности имеет много разных аспектов. Например, я сам воспринимаю себя как то "я", которое является монахом, как "я" тибетца, как "я" человека из тибетской области Амдо и так далее. "Я" тибетца возникло прежде, чем "я" монаха. Я стал послушником только в семь лет. "Я" беженца существует только с 1959 года. Другими словами, у одной и той же основы есть много назначений. Все они - тибетские, потому что именно это "я" (или индивидуальность) существует с момента моего рождения. Но все они различаются по названиям. Я считаю, что это еще одна причина к тому, чтобы усомниться в истинном существовании "я". Поэтому нельзя утверждать, что существует какая-то единственная характеристика, окончательно определяющая мое "я", или, с другой стороны, что его определяет сумма характеристик. Даже если я откажусь от одной или более из них, ощущение "я" не исчезнет.

Таким образом, нет некой единой сущности, которую мы могли бы отыскать путем анализа с целью установления своего "я". Как только мы пытаемся найти окончательное определение цельного объекта, он ускользает от нас. И мы вынуждены заключить, что этот драгоценный предмет, о котором мы так заботимся, ради которого идем на все, лишь бы обеспечить ему защиту и удобство, в итоге не более реален, чем радуга в летнем небе.

Если же правда, что ни один объект или явление, даже наше "я", не существуют по собственной природе, не следует ли нам сделать вывод, что в конечном счете вообще ничто не существует? Или что воспринимаемая нами реальность - простая проекция ума, вне которого ничего нет? Нет. Когда мы говорим, что предметы и явления могут быть удостоверены только как возникающие зависимо, что у них нет собственной внутренней реальности, существования или самотождества, мы не отрицаем существования явлений вообще. "Несамотождественность" явления скорее указывает на способ существования вещей: не независимо, но некоторым образом взаимозависимо. Будучи далек от мысли расшатать представление о реальности воспринимаемого, я уверен, что концепция зависимого происхождения дает надежный каркас, внутри которого можно разместить причину и следствие, истинность и ложность, тождество и различие, вред и пользу. Поэтому было бы совершенно неправильно делать из этой идеи выводы о нигилистическом подходе к реальности. Я абсолютно не имею в виду просто несуществование, не различающее объекты как то или это. В самом деле, если мы в качестве объекта дальнейшего исследования возьмем отсутствие самотождественности и начнем искать его подлинную природу, то мы обнаружим несамотождественность несамотождественности и так далее, до бесконечности, - из чего нам придется сделать вывод, что даже отсутствие подлинного существования существует только условно. А потому, допуская, что часто возникает несоответствие между восприятием и реальностью, важно не впадать в крайность и не предполагать, что за областью явлений скрывается некая другая область, в каком-то смысле более "реальная". Тут может возникнуть та проблема, что мы откажемся от обычного жизненного опыта как от простой иллюзии. А это было бы совершенно неверно.

Одним из наиболее многообещающих направлений развития современной науки являются квантовая теория и теория вероятностей. Представляется, что они, по крайней мере в некоторой степени, поддерживают идею зависимого происхождения явлений. Хотя я не могу утверждать, что очень ясно понимаю эти теории, но то, что на субатомном уровне становится трудно провести четкое различие между наблюдателем и объектом наблюдения, по-видимому, демонстрирует движение в сторону такого понимания реальности, которое я обрисовал. Мне не хотелось бы, однако, придавать этому излишнее значение. То, что наука сегодня считает истиной, завтра может измениться. Новые открытия означают, что все, принимаемое нами сегодня, завтра может быть поставлено под сомнение. Кроме того, какие предпосылки мы ни взяли бы в качестве базы для осознания того факта, что предметы и явления не существуют независимо, вывод будет один и тот же.

Такое понимание реальности позволяет нам увидеть, что наше резкое разграничение себя от других возникает в основном в результате наложения условностей. И вполне можно представить, что для нас станет привычной расширенная идея собственного "я", благодаря которой личность включит свои интересы в интересы других. Например, когда некто думает о своей родине и говорит: "Мы - тибетцы", или: "Мы - французы", он воспринимает себя как личность в более широком смысле, нежели пределы собственного "я".

Если бы "я" обладало самотождественностью, было бы возможно рассуждать эгоистично, изолируясь от интересов других. Но, поскольку это не так, поскольку "я" и "другие" могут быть поняты только в рамках взаимоотношений, мы видим, что интересы "я" и интересы других тесно взаимосвязаны. В самом деле, в этой картине взаимозависимо возникшей реальности мы видим, что нет личных интересов, совершенно не связанных с интересами других. Благодаря фундаментальной взаимозависимости, которая лежит в основе реальности, ваши интересы являются также и моими интересами. Отсюда становится ясным, что "мои" и "ваши" интересы тесно переплетены. В более глубоком смысле, они сливаются.

Если мы соглашаемся с более сложным пониманием реальности, где все вещи и события видятся тесно взаимосвязанными, то это не ведет к выводу, что этические принципы, определенные нами ранее, уже не могут быть поняты как имеющие обязательную силу, даже если с этой точки зрения становится трудно говорить о них как об абсолютных, по крайней мере вне религиозного контекста. Наоборот, идея зависимого происхождения заставляет нас принимать реальность причин и следствий с крайней серьезностью. Здесь я имею в виду то, что определенные причины ведут к определенным результатам и что некоторые действия приводят к страданию, в то время как другие - к счастью. В интересах каждого делать то, что ведет к счастью, и избегать того, что ведет к страданию. Но, поскольку, как мы уже видели, наши интересы сложнейшим образом переплетены между собой, мы вынуждены принять мораль в качестве необходимого средства осуществления взаимосвязи между моим желанием стать счастливым и вашим.

 

 

Глава 4. ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕЛИ

Далай-лама XIV. Основы этикиЯ упомянул о том, что все мы естественным образом желаем счастья, а не страдания. Далее я предположил, что существует некое положение вещей, из которого, на мой взгляд, мы можем сделать вывод, что этическим поступком является такой, который не вредит переживаниям других или их счастливым надеждам. И я изложил понимание реальности, которое указывает на общность своих и чужих интересов.

Давайте теперь рассмотрим природу счастья. Прежде всего следует отметить, что это качество относительное. Мы чувствуем счастье каждый по-своему, в зависимости от своих обстоятельств. То, что обрадует одного, может стать для другого источником страдания. Почти все мы были бы чрезвычайно огорчены, попади мы на всю жизнь в тюрьму. Но преступник, которому грозит смертная казнь, был бы просто счастлив, если бы смертный приговор ему заменили пожизненным заключением. Во-вторых, важно осознать, что мы используем одно и то же слово "счастье" для описания очень разных состояний; и в тибетском языке то же слово, de wa, означает также и "удовольствие". Мы говорим о счастье, искупавшись в жаркий день в прохладной воде. Мы говорим о нем в связи с какими-нибудь воображаемыми событиями, например, когда заявляем: "Я был бы так счастлив, если бы выиграл в лотерею!" Мы также говорим о счастье в связи с простыми радостями семейной жизни.

В этом последнем случае счастье - это скорее некое длительное состояние, которое сохраняется вопреки спадам и подъемам, а также случайным временным охлаждениям. Но в случае купания в прохладной воде в жаркий день, поскольку это следствие действий по поиску чувственного удовольствия, это мимолетное состояние. Если мы пробудем в воде слишком долго, мы замерзнем. То есть в общем то счастье, которое мы извлекаем из подобных действий, зависит от их краткосрочности. В случае выигрыша большой суммы денег вопрос о том, дадут ли эти деньги долгое счастье или всего лишь такое, которое вскоре утонет в проблемах и трудностях, неразрешимых с помощью одного лишь богатства, зависит от того, кто выиграл. Но в целом, даже если деньги приносят счастье, это скорее счастье лишь того рода, какое можно купить: материальные вещи и чувственные удовольствия. А они, как мы обнаруживаем, сами становятся источником страданий. Например, в том, что касается имущества, мы должны признать, что зачастую оно лишь прибавляет трудности в нашей жизни, а не уменьшает их. Автомобиль ломается, мы теряем деньги, нечто особо драгоценное для нас крадут, наш дом сгорает... А если не случается ничего в этом роде, то мы страдаем из-за того, что боимся подобных происшествий.

Если бы это было не так - если бы в действительности в подобных действиях и обстоятельствах не содержались семена страданий, - то чем больше мы предавались бы им, тем больше становилось бы наше счастье, - так же, как возрастает боль, если мы не устраняем ее источник. Но тут дело обстоит иначе. В реальности, если мы иногда можем ощутить, что нашли совершенное счастье такого рода, то это кажущееся совершенство оказывается недолговечным, как капля росы на листке, только что радостно сверкавшая - и тут же исчезнувшая.

Этим объясняется, почему возложение слишком больших надежд на материальные достижения ошибочно. Проблема не в материализме как таковом. Скорее дело в скрытом базовом предположении, что полное удовлетворение может возникнуть благодаря одним лишь чувственным удовольствиям. Но, в отличие от животных, чьи поиски счастья ограничены выживанием и сиюминутным удовлетворением чувственных желаний, мы, человеческие существа, обладаем способностью испытывать счастье на более глубоком уровне, - и оно, будучи достигнутым, может подавить все негативные переживания. Рассмотрим случай солдата, участвовавшего в сражении. Он ранен, но битва выиграна. Удовлетворение, испытанное им от победы, означает, что его ощущение страданий от полученных ран будет куда слабее, чем страдание солдата проигравшей стороны, хотя раны у него такие же.

Способность человека испытывать глубокие уровни счастья объясняет также, почему такие вещи, как музыка и живопись, дают более высокое наслаждение и удовлетворение, чем простое приобретение материальных вещей. Однако, даже если эстетические переживания являются источником счастья, они все же включают в себя сильный чувственный компонент. Музыка зависит от нашего слуха, живопись зависит от наших глаз, танец - от нашего тела. Что касается удовлетворения, получаемого нами от работы или продвижения по службе, то и оно в основном получается благодаря чувствам. Сами по себе работа или карьера не могут предложить нам того счастья, о котором мы грезим.

Здесь можно заявить, что, хотя это, конечно, правильно - различать скоротечное счастье и то, которое длится долго, различать эфемерное и подлинное счастье, все же единственный достойный упоминания случай счастья - это счастье умирающего от жажды человека, добравшегося наконец до воды. Это бесспорно так. Когда речь идет о выживании, то, естественно, наши нужды становятся столь настоятельными, что основная часть наших усилий направляется на их удовлетворение. Но, поскольку выживание связано с физическими потребностями, то отсюда следует, что телесное удовлетворение, которое можно в данном случае испытать, жестко ограничено рамками органов чувств. Поэтому вывод, что нам при любых обстоятельствах следует искать сиюминутного удовлетворения чувств, вряд ли может быть оправдан. В действительности, если подумать, мы видим, что та краткая радость, которую мы испытываем, ублажая чувственные позывы, не слишком сильно отличается от того, что ощущает наркоман, потворствуя своей привычке. Временное облегчение вскоре сменится новой неодолимой потребностью. И точно так же, как при приеме наркотиков, в итоге все, что мы предпринимаем для удовлетворения наших сиюминутных чувственных желаний, становится причиной еще больших неприятностей. Это не значит, что удовольствие, получаемое нами в некоторых действиях, в чём-то ошибочно. Просто надо осознать, что нельзя надеяться на возможность услаждать свои чувства постоянно. Счастье, которого мы достигнем, поедая отменную пищу, в лучшем случае продлится до тех пор, пока мы снова не проголодаемся. Один из писателей Древней Индии заметил: "Потворство чувственным ощущениям подобно питью соленой воды: чем больше мы этим занимаемся, тем больше растут и желания и жажда".

И действительно, мы видим: то, что я назвал внутренним страданием, связано с нашей импульсивной тягой к счастью. Мы не останавливаемся, чтобы оценить всю сложность сложившейся ситуации. Мы склонны бросаться вперед и делать то, что вроде бы обещает нам кратчайший путь к удовлетворению. Но, поступая так, мы слишком часто лишаем себя возможности достичь куда большей удовлетворенности достигнутым. Это воистину удивительно! Обычно мы не позволяем детям делать все, что им вздумается. Мы понимаем, что если дать им полную свободу, то они, пожалуй, займутся скорее игрой, чем учебой. Поэтому мы заставляем их отказываться от сиюминутного удовольствия игры и усаживаем за уроки. Наши действия имеют дальний прицел. Хотя сейчас у детей будет меньше веселья, зато они получат солидную базу для своего будущего. Но сами мы, взрослые, часто пренебрегаем этим принципом. Мы, например, упускаем из виду то, что, если один из супругов тратит все свое время в собственных узких интересах, то второй наверняка будет страдать из-за этого. Когда это происходит, понятно, что такой брак все труднее и труднее сохранить. Точно так же мы умудряемся не замечать, что там, где родители интересуются только друг другом и не уделяют внимания детям, последствия наверняка будут плохими.

Когда мы действуем ради удовлетворения собственных сиюминутных желаний, не принимая в расчет интересы других людей, мы разрушаем возможность длительного счастья. Обдумайте вот что: если мы живем по соседству с десятью другими семьями, но никогда не думаем об их благополучии, - мы лишаем себя возможности пользоваться их обществом. С другой стороны, если мы стараемся быть дружелюбными и уделяем внимание окружающим, мы обеспечиваем не только их счастье, но и свое собственное. Или же представьте, что встретились с неким новым человеком. Возможно, мы идем вместе обедать. Да, сейчас нам придется кое-что потратить. Но в результате у нас есть шанс завязать отношения, которые принесут много пользы в будущем. Наоборот, если во встрече с кем-то мы видим лишь возможность обмануть человека и именно так и поступаем, то, хотя в данный момент мы и приобретаем некую сумму денег, мы, скорее всего, совершенно уничтожаем перспективу длительного общения, хотя оно и могло бы принести гораздо больше выгод.

Теперь давайте рассмотрим природу того, что я охарактеризовал как подлинное счастье. Мой собственный опыт может помочь мне проиллюстрировать состояние, о котором я говорю. Меня как буддийского монаха учили принципам, философии и практике буддизма. Но какого-либо практического образования, которое помогло бы справиться с требованиями современной жизни, я почти не получил. В течение жизни мне пришлось нести на себе огромную ответственность и терпеть огромные трудности. В шестнадцать лет, когда Тибет был оккупирован, я утратил свою свободу. В двадцать четыре - я лишился и самой своей страны, эмигрировав. Уже почти сорок лет я живу беженцем в чужой стране, хотя эта страна и является моей духовной родиной. В течение всего этого времени я старался всемерно служить и моим товарищам по изгнанию, и, по возможности, тем тибетцам, которые остались в Тибете. Мы знаем, что за это время наша родная страна безмерно разрушалась и страдала. И, конечно, я потерял не только мать и других родных, но и дорогих мне друзей. При всем этом, хотя я, конечно, испытываю печаль, когда думаю о потерях, все же в том, что касается моего душевного равновесия, чаще всего я спокоен и удовлетворен. Даже когда передо мной встают трудности, как тому и положено быть, я обычно не слишком беспокоюсь из-за них. И я могу без колебаний сказать, что я счастлив.

Согласно моему опыту, основной характеристикой подлинного счастья является покой - внутренний покой. Под этим я совсем не подразумеваю чего-то "запредельного". Не говорю я и об отсутствии ощущений. Напротив, покой, спокойствие, которое я описываю, коренится в заботе о других и включает в себя высокую степень чувствительности и восприятия, хотя я и не могу утверждать, что сам очень в этом преуспел. Свое ощущение покоя я связываю скорее с усилием воспитать в себе заботу о других.

Тот факт, что основной характеристикой счастья является внутренний мир, и объясняет парадокс, что в то время как существуют люди, остающиеся несчастными несмотря на то, что они обладают всеми материальными благами, есть и другие, - которые счастливы, невзирая на чрезвычайно трудные обстоятельства жизни. Возьмем в качестве примера те восемьдесят тысяч тибетцев, которые в течение нескольких месяцев, прошедших после моего бегства из родной страны, покинули Тибет и приняли предложенное им индийским правительством убежище. Им пришлось столкнуться с невероятными трудностями. Им не хватало и пищи, а ещё более - медикаментов. В лагерях беженцев не было ничего, кроме брезентовых палаток. Большинство людей, покидая свои дома, не захватили, практически, ничего, кроме одежды. Они ходили в тяжелых чубах (chuba - это национальная тибетская одежда), подходящих для наших суровых зим, хотя в Индии они нуждались в легком хлопковом платье. Их одолевали тяжелые болезни, неизвестные в Тибете. Однако при всех этих лишениях в тех, кто выжил, почти нет следов душевной травмы. И лишь очень немногие потеряли уверенность. Еще меньше оказалось таких, кто предался печали и отчаянию. Я бы даже сказал, что, когда прошло первое потрясение, большинство обрело полный оптимизм и - да-да! - счастье.

Отсюда следует вывод, что если мы можем развить в себе это качество внутреннего покоя, то неважно, с какими трудностями мы столкнемся в жизни - наше базовое чувство благополучия не будет нарушено. Отсюда также следует, что при всей важности влияния на нас внешних факторов мы ошибаемся, если полагаем, что они когда-нибудь могут принести нам полное счастье.

Безусловно, наша телесная конституция, наше воспитание и обстоятельства нашей жизни влияют на наше понимание счастья. И все мы согласимся с тем, что нехватка некоторых вещей затрудняет его достижение. Давайте и это рассмотрим. Хорошее здоровье, друзья, свобода и некоторая степень благосостояния - все это ценно и полезно. Хорошее здоровье говорит само за себя. Мы все хотим обладать им. Точно так же мы нуждаемся в друзьях и ищем их, вне зависимости от обстоятельств нашей жизни и от наших успехов. Однако... Я всегда был зачарован наручными часами, но, хотя я в особенности люблю те, которые ношу постоянно, - они ко мне никогда любви не проявляли. А для того, чтобы получить удовлетворение от любви, мы нуждаемся в таких друзьях, которые будут отвечать на наше чувство. Конечно, друзья бывают разными. Те, кто на деле являются друзьями общественного положения, денег и славы, не друзья человеку, обладающему всем этим. Но я имею в виду тех, кто помогает нам, когда жизнь ставит нас в трудное положение, а не тех, для кого на первом месте внешние признаки.

Свобода в смысле возможности искать счастье и высказывать свои взгляды также вносит свой вклад в наше чувство внутреннего покоя. В тех обществах, где такое не позволено, мы обнаруживаем тайных агентов, сующих нос в жизнь любой группы лиц, даже в жизнь семьи. Неизбежным результатом становится потеря взаимного доверия людей. Они становятся подозрительными и сомневаются в чужих мотивах. А если человек лишился такого важного чувства, как доверие, можем ли мы ожидать, что он будет счастлив?

И благополучие - не столько в смысле обладания материальным богатством, сколько в смысле умственного и эмоционального здоровья - много добавляет к нашему чувству внутреннего покоя, мира. Тут мы снова можем вспомнить о тибетских беженцах, которые благоденствовали, несмотря на отсутствие материальных ресурсов.

Да, каждый из этих факторов играет важную роль в возникновении чувства личного благополучия. Но без основного чувства внутреннего покоя и безопасности во всех них нет проку. Почему? Потому что, как мы видели, наше имущество само по себе - источник тревоги. То же относится и к нашей работе, поскольку мы боимся потерять ее. Даже наши друзья и родственники могут стать причиной беспокойства. Они могут заболеть и будут нуждаться в нашем внимании тогда, когда мы заняты важными делами. Они могут даже восстать против нас и обмануть нас. Точно так же наши тела, как бы крепки и прекрасны ни были они сейчас, неизбежно состарятся. Мы не бываем неуязвимы, мы болеем и испытываем физическую боль. А потому и нет надежды обрести длительное счастье, если мы не обладаем внутренним покоем.

Так где же нам искать этот внутренний мир? Единого ответа на этот вопрос не существует. Но есть и нечто бесспорное. Никакие внешние факторы не могут его создать. И к врачу обращаться за внутренним покоем бесполезно. Лучшее, что может сделать врач, - предложить нам антидепрессанты или снотворное. Никакой механизм или компьютер, сколь сложны и мощны они бы ни были, не смогут дать нам это жизненно важное качество. На мой взгляд, возникновение внутреннего покоя, от которого зависит длительное - а значит, и стоящее - счастье, похоже на многие другие задачи нашей жизни: мы должны выявить причины и условия его появления, а затем прилежно трудиться над созиданием этих причин и условий. Здесь мы обнаруживаем двоякий подход. С одной стороны, мы нуждаемся в защите от тех факторов, которые препятствуют нам. С другой - нам необходимо развить то, что ведет к покою.

В том, что касается состояния внутреннего покоя, одним из основных условий является наша общая позиция. Позвольте мне пояснить это еще одним личным примером. Несмотря на мою нынешнюю привычную безмятежность, я прежде был вспыльчив, склонен к импульсивным действиям, а иногда и к гневу. Да и сейчас бывают, конечно, моменты, когда я теряю самообладание. Когда такое случается, малейшая неприятность может принять невероятные размеры и соответственно расстроить меня. Я могу, например, проснуться утром возбужденным без какой-либо конкретной причины, В таком состоянии я обнаруживаю, что даже то, что обычно мне нравится, начинает меня раздражать. Даже простой взгляд на наручные часы усиливает чувство раздражения. Я понимаю, что они не что иное, как источник привязанности и соответственно - дальнейшего страдания. Но в другие дни я просыпаюсь - и вижу часы как нечто прекрасное, сложное и хрупкое. Да, конечно, это те же самые часы. Что же изменилось?

Возможно, чувство отвращения в один день и удовлетворенности в другой - результат чистой случайности? Или срабатывают некие нервные механизмы, которые я не контролирую? Хотя, безусловно, наша телесная конституция должна влиять на чувства, все же ведущим фактором является моя умственная позиция. Таким образом, наша основная позиция - то есть как мы относимся к внешним обстоятельствам - является самым первым предметом рассмотрения в любом рассуждении о взращивании внутреннего покоя. По этому поводу великий индийский ученый и практик буддизма Шантидева однажды заметил, что, хотя мы не можем и надеяться отыскать столько кожи, чтобы покрыть всю землю, уберегая свои ноги от колючек, на самом деле это и не нужно. Вполне достаточно прикрыть подошвы наших ног. Другими словами, хотя мы не можем всегда изменять обстоятельства так, чтобы они нас устраивали, мы можем изменить свое отношение к ним.

Другой главный источник внутреннего мира, а следовательно, и подлинного счастья, - это, конечно, действия, которые мы предпринимаем в поисках счастья. Мы можем разделить их на те, которые вносят положительный вклад, те, результаты которых нейтральны, и те, которые влияют на счастье отрицательно. Исследуя, чем отличаются те действия, которые служат подлинному счастью, от тех, которые предлагают лишь временное чувство довольства, мы видим, что в последнем случае содержание действия само по себе не имеет положительного значения. Возможно, нам хочется чего-нибудь сладкого, или мы хотим купить какую-то нарядную одежду, или ищем каких-то новых впечатлений. На самом деле мы ведь в этом не нуждаемся. Мы просто хотим эту вещь, или ищем веселья, или определенного ощущения, - и стремимся к удовлетворению желания, не особо задумываясь. Я совсем не утверждаю, что в этом обязательно есть что-то плохое. Тяга ко всему конкретному - часть человеческой натуры: мы хотим видеть, мы хотим осязать, мы хотим обладать. Но, как я говорил немного раньше, важно осознавать, что, когда мы желаем разные вещи лишь по той причине, что они доставят нам удовольствие, то в конечном счете это приведет нас к еще большим проблемам. Более того, мы видим, что, подобно счастью, которое возникает благодаря удовлетворению чувственных потребностей, и сами по себе все эти вещи преходящи.

Мы должны также признать, что именно отсутствие заботы о последствиях лежит в основе экстремальных поступков, вроде причинения другим боли, или даже убийства; такого рода действия могут, конечно, на какое-то время удовлетворить желания индивида, - хотя такие поступки чрезвычайно плохи. Или же, если вернуться в область экономической деятельности, преследование выгоды без мысли о возможных отрицательных последствиях может, безусловно, принести большую радость, когда приходит успех. Но в итоге и это оборачивается страданием: окружающая среда загрязнена, наши недобросовестные методы заставили партнеров отказаться от сотрудничества с нами, бомбы, которые мы производим, приносят смерть и разрушения.

Что касается деятельности, приводящей к чувству покоя и длительного счастья, - рассмотрим, что происходит, когда мы делаем нечто такое, что считаем достойным усилий. Допустим, мы создали план окультуривания бесплодных земель и постепенно, приложив большие усилия, делаем землю плодородной. Когда мы анализируем действия такого рода, мы видим, что они включают в себя распознавание, - то есть мы оцениваем различные факторы, в том числе и желаемые и возможные последствия для себя и для других. В этом процессе оценки вопрос нравственности, вопрос о том, являются ли планируемые нами действия этичными, возникает сам собой. Так что, если даже начальный импульс был и обманчивым в смысле желания обязательно достичь некоего финала, мы понимаем, - да, мы можем таким путем обрести недолговечное счастье, но отдаленные последствия такого поведения скорее всего породят трудности. Поэтому мы сознательно отказываемся от одного образа действий в пользу другого. И благодаря достижению нашей цели посредством усилий и самопожертвования, благодаря рассмотрению как близкой выгоды для нас самих, так и отдаленных последствий, влияющих на счастье других людей, и жертвуя первым ради второго, - мы добиваемся счастья, которое отличается покоем и подлинным удовлетворением. Эту мысль подтверждает наше отношение к трудностям: когда мы отправляемся в отпуск, то предполагаем отдохнуть: но, если из-за плохой погоды, туч и дождей желание отдохнуть на воздухе оказалось неосуществимым, - наше счастье с легкостью разрушается. С другой стороны, если мы не просто ищем временного удовольствия, а стремимся к цели ради других, - то едва замечаем голод, усталость, другие возможные лишения. Другими словами, альтруизм является существенным компонентом тех действий, которые ведут к подлинному счастью.

Таким образом, важно провести различие между тем, что мы можем назвать нравственными и духовными действиями. Нравственное действие - это воздерживание от того, чтобы нарушить чужое ощущение счастья или надежды на счастье других людей. Духовные действия мы можем описать как обладающие уже упомянутыми качествами - любовью, состраданием, терпением, прощением, скромностью, терпимостью и так далее; они предполагают определенную степень заботы о чужом благополучии. И мы обнаруживаем, что совершаемые нами духовные действия, которые вызваны не только нашими узкими, эгоистичными интересами, но и заботой о других, на деле приносят выгоду нам самим. Более того, они наполняют нашу жизнь значением. По крайней мере, мой личный опыт именно таков. Оглядываясь на свою жизнь, я могу с полной уверенностью сказать, что такие вещи, как положение Далай-ламы и та политическая власть, которую оно дает, даже при том, что в моем распоряжении находятся сравнительно большие богатства, не добавляют и крупицы в мое ощущение счастья сравнительно с тем счастьем, которое я испытываю в тех случаях, когда могу что-то сделать для блага других.

Выдерживает ли такое предположение тщательный анализ? Является ли поведение, вдохновленное желанием помочь другим, наиболее эффективным способом достичь подлинного счастья? Рассмотрим следующее. Мы, люди, - социальные существа. Мы являемся на свет в результате чьих-то поступков. Мы можем выжить здесь лишь благодаря другим. Нравится нам это или нет, но в нашей жизни едва ли найдется момент, когда мы не зависим от чьих-либо действий. А потому и неудивительно, что по большей части наше счастье возникает в связи с нашими отношениями с другими людьми. И нет ничего особенного в том, что наивысшая радость должна возникнуть тогда, когда нами движет забота о других. Но это не все. Мы обнаруживаем, что альтруистические поступки не только приносят нам счастье, но также и уменьшают чувство страдания. Здесь я совсем не подразумеваю, что человек, чьи действия имеют в основе желание принести счастье другим, будет реже сталкиваться с бедами, чем те, кого чужое счастье не интересует. Нет, болезни, старость и неудачи того или иного рода ждут всех нас. Но страдания, нарушающие наш внутренний покой - тревога, разочарование, обманутые надежды, - определенно уменьшаются. Заботясь о других, мы меньше беспокоимся о самих себе. А когда мы меньше беспокоимся о себе, то ощущение наших собственных страданий ослабевает.

О чем это говорит? Прежде всего, поскольку каждый наш поступок обладает неким всеобщим значением, потенциально влияет на счастье других людей, этика необходима как гарантия того, что мы никому не повредим. Во-вторых, это говорит нам о том, что подлинное счастье состоит из таких духовных качеств, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, прощение, скромность и так далее. Именно они обеспечивают счастье и нам самим, и другим.

 

 

Глава 5. ВЫСШЕЕ ЧУВСТВО


Далай-лама XIV. Основы этикиВо время недавнего путешествия по Европе я воспользовался возможностью посетить бывший нацистский лагерь смерти в Аушвице. Даже хотя я много слышал и читал об этом месте, я оказался совершенно не готов к подобному переживанию. Моей первой реакцией при виде печей, в которых были сожжены сотни тысяч человеческих существ, было огромное отвращение. Я был потрясён равнодушием расчёта и отстраненностью от чувств, ужасающим свидетельством которых было то, что я видел. Потом в музее, составляющем часть комплекса для посетителей, я увидел коллекцию обуви. Обувь была по большей части или залатанной, или маленьких размеров - и явно принадлежала детям и бедным людям. Это особенно опечалило меня. Что плохого могли сделать они, кому навредили? Я остановился и стал молиться, глубоко взволнованный, - и о судьбе жертв, и о судьбе тех, кто творил это беззаконие, и о том, чтобы подобное никогда не повторилось. И, понимая, что во всех нас есть как способность к бескорыстным поступкам ради блага других, так и способность стать убийцей и палачом, я поклялся никогда, никоим образом не способствовать подобным несчастьям.

События, подобные тем, что имели место в Аушвице, являются энергичным напоминанием о том, что может случиться, если человек - и общество в целом - теряет основные человеческие чувства. Но, хотя совершенно необходимы законодательство и международные соглашения для предотвращения в будущем бедствий такого рода, все мы видим, что жестокость продолжает существовать, вопреки законам. И куда эффективнее и важнее всех этих законов наше отношение к чувствам друг друга на простом человеческом уровне.

Когда я говорю об основных человеческих чувствах, я вовсе не думаю о чем-то мимолетном и неопределенном. Я имею в виду способность сопереживания, которой мы все обладаем и которую по-тибетски мы называем "shen dug ngal wa la mi so pa". Переведенное буквально, это выражение означает "неспособность выносить вид чужих страданий". Принимая во внимание, что именно это свойство дает нам способность понимать, а при определенных обстоятельствах и разделять чужую боль, оно является одной из наших наиболее важных характеристик. Именно оно сдвигает нас с места, когда мы слышим призыв о помощи, заставляет ужасаться при виде причиняемой другим боли, страдать при встрече с чужими страданиями. И оно же заставляет нас зажмуриваться, даже если мы не хотели обращать внимание на чужую боль.

А теперь представьте, что вы идете по дороге и вокруг нет никого, кроме старого человека, идущего впереди вас. Неожиданно тот человек спотыкается и падает. Что вы делаете? Не сомневаюсь, что большинство читателей тут же поспешили бы выяснить, не могут ли они чем-то помочь упавшему. Возможно, и не все. Но, признавая, что все же не каждый поспешил бы на помощь другому, оказавшемуся в беде, я не имею в виду, что в таких немногих исключительных случаях способность к состраданию, которую я считаю всеобщей, полностью отсутствует. Ведь даже те, кто не предпримет никаких действий, разве не ощутят хотя бы сожаление, пусть сколь угодно слабое? Но это все равно будет то же самое чувство, которое заставит большинство людей броситься на помощь. Можно, конечно, представить людей, прошедших сквозь годы войны, - их более не задевает вид чужих страданий. То же самое может произойти с теми, кто живет в местах, насыщенных насилием и безразличием к другим. Можно вообразить даже и тех немногих, кто торжествует при виде чужих страданий. Но это не доказывает, что в таких людях нет способности к состраданию. То, что все мы, за исключением разве что наиболее внутренне искалеченных, высоко ценим проявления доброты, показывает, что, как бы мы ни ожесточались, - способность к состраданию все же сохраняется в нас.

Способность быть признательным другим за доброту, я уверен, является отражением нашей "неспособности выносить вид чужих страданий". Я говорю так потому, что наряду с нашей естественной склонностью к сопереживанию мы также нуждаемся и в проявляемой к нам доброте, которая тянется через нашу жизнь, как путеводная нить. Это особенно очевидно, когда мы совсем юны и когда мы стары. Но стоит нам заболеть, - даже и в годы расцвета мы вспоминаем, как важно быть любимым и ощущать заботу. И, хотя способность жить без любви может казаться добродетелью, в действительности жизнь без этого драгоценного компонента должна быть несчастной. Наверняка не случайно то, что жизнь большинства преступников одинока и бедна любовью.

Мы видим эту признательность за доброту в нашей реакции на улыбки людей. Мне способность людей улыбаться кажется одним из наилучших наших качеств. Это нечто такое, чего не умеют животные. Ни собаки, ни даже киты или дельфины, каждый из которых весьма умен и явно близок человеку, не умеют улыбаться так, как мы. Я лично всегда ощущаю некоторое любопытство, если я улыбаюсь кому-то, а человек остается серьезным и никак не откликается. Но, когда мне отвечают, - мое сердце наполняется радостью. Даже если мне улыбается человек, с которым у меня нет никаких отношений, я тронут. Почему? Ответ очевиден: искренняя улыбка затрагивает в нас нечто основополагающее - нашу естественную тягу к доброте.

Вопреки распространенному мнению, что человек по натуре изначально агрессивен и склонен к соперничеству, я лично считаю, что наше стремление к привязанности и любви настолько глубоко, что проявляется еще до нашего рождения. И действительно, согласно мнению некоторых моих друзей-ученых, есть серьезные доказательства того, что умственное и эмоциональное состояние матери чрезвычайно сильно влияет на состояние еще не родившегося малыша и что ребенку идет на пользу, если мать всегда в добром и мягком настроении. Счастливая мать вынашивает счастливого ребенка. И наоборот, недовольство и гнев вредят правильному развитию плода. Подобным же образом, и в первые недели после рождения тепло и привязанность продолжают играть ведущую роль в физическом развитии крохи. В таком состоянии мозг зреет очень быстро, - и врачи уверены, что это каким-то образом связано с постоянным присутствием матери или ее заменителя. Это показывает, что, хотя дитя не может знать или распознать, кто есть кто, все же оно с совершенной очевидностью нуждается в привязанности. Возможно, что этим также можно объяснить и то, почему большинство раздражительных, легко возбудимых и параноидальных людей так хорошо отзываются на привязанность, на заботу о них. Конечно, кто-то нянчился с ними, когда они были младенцами. Если в этот критический период младенец будет оставлен без заботы, он просто не выживет.

К счастью, такие случаи очень редки. Почти без исключения первым порывом матери становится желание накормить ребенка своим молоком, - и для меня это действие символизирует безоговорочную любовь. Привязанность матери абсолютно искренняя и нерасчетливая: она ведь ничего не ожидает в ответ. Что касается ребенка, то он инстинктивно тянется к материнской груди. Почему? Конечно, мы можем тут упомянуть инстинкт выживания. Но я думаю, что разумно было бы кроме того предположить некую любовь младенца к матери. Если бы дитя чувствовало отвращение, разве оно стало бы сосать? А если бы отвращение чувствовала мать, ее молоко, без сомнения, не текло бы так легко. Нет, вместо этого мы видим здесь взаимоотношения, основанные на любви и обоюдной нежности, совершенно непринужденных. Никто этому не учит, никакая религия этого не требует, никакие законы это не регламентируют, ни в какой школе такого не внушают. Это возникает естественным образом.

Инстинктивная забота матери о ребенке - свойственная, как кажется, и многим животным - является определяющей, поскольку предполагает, что наряду с врожденной потребностью ребенка в любви, необходимой для его выживания, здесь проявляется и прирожденная способность матери дарить любовь. Эта способность так сильна, что мы почти готовы допустить действие биологических механизмов. Конечно, можно утверждать, что эта взаимная любовь - всего лишь механизм выживания. Вполне возможно. Но этим не отрицается само существование любви. И это не опровергает моего убеждения в том, что такая потребность и способность любить заставляют нас предположить, что мы действительно по природе являемся любящими.

Если такая идея кажется неправдоподобной, подумайте о разнице в нашем отношении к доброте и к жестокости, Большинство из нас считает жестокость пугающей. И, наоборот, когда к нам проявляют доброту, мы проникаемся доверием. Точно так же можно рассмотреть взаимоотношения между внутренним покоем - который, как мы уже видели, является результатом любви - и хорошим здоровьем. По моему представлению, наша телесная конституция куда больше годится для мира и покоя, чем для жестокости и агрессии. Все мы знаем, что стресс и тревога ведут к повышению кровяного давления и другим отрицательным симптомам. В системе тибетской медицины умственные и эмоциональные расстройства считаются причиной многих болезней тела, включая и рак. Более того, спокойствие, умиротворенность и забота других считаются весьма важными для излечения больного. Здесь мы тоже можем увидеть глубинное стремление к покою. Почему? Потому что мир и покой предполагают жизнь и развитие, в то время как жестокость предполагает лишь несчастья и смерть. Вот почему нас так привлекает идея чистой земли или рая. Если бы об этих местах говорилось, что там не прекращаются борьба и военные конфликты, мы, пожалуй, предпочли бы остаться в этом мире.

Заметьте также, как мы относимся к самому по себе явлению жизни. Когда зима сменяется весной, когда дни становятся длиннее, солнце светит ярче, появляется свежая трава, - мы непроизвольно испытываем подъем духа. И наоборот, с приближением зимы один за другим начинают падать листья, и большинство растений вокруг нас выглядят так, словно они умирают. Так стоит ли удивляться, если мы в это время года склонны чувствовать себя несколько подавленными? Это, конечно же, признак того, что наша натура предпочитает жизнь смерти, рост упадку и созидание разрушению.

Всмотритесь также в поведение детей. В детях мы видим то, что является прирожденными свойствами человеческой природы, пока она не искажена привнесенными идеями. Мы обнаруживаем, что совсем маленькие дети не особенно отличают одного человека от другого. Улыбка смотрящих на них людей для них куда важнее, чем что-либо другое. Даже когда дети подрастают, они не слишком интересуются разницей между расами, национальностями, религиями или происхождением. Когда они встречаются с другими детьми, они не станут обсуждать подобные темы. Они сразу же займутся куда более серьезным делом - игрой. И это вовсе не сентиментальность. Я вижу это, когда посещаю один из детских лагерей в Европе, где с начала 1960 года живут и учатся многие дети тибетских беженцев. Такие поселения были созданы для осиротевших детей из стран, воевавших друг с другом. И никто не удивлялся, что вопреки разному происхождению дети, оказавшись рядом, живут в полном согласии друг с другом.

Тут можно возразить, что, хотя все мы и можем обладать способностью к любви и доброте, все же человеческая натура такова, что неизбежно эти чувства обращены на тех, кто нам ближе всего. Мы пристрастны к своим родным и друзьям. Наши чувства к тем, кто не входит в наш круг, будут во многом зависеть от личных обстоятельств: тот, кому угрожают, едва ли проявит доброжелательность по отношению к тому, кто ему угрожает. Все это совершенно верно. Я и не отрицаю того, что, какова бы ни была наша способность заботиться о других людях, когда что-то угрожает самой нашей жизни, эта забота редко может взять верх над инстинктом самосохранения. Но это не значит, что сама эта способность исчезла, что и следов ее не осталось. Даже солдаты после сражения зачастую помогают врагам отыскать их убитых и раненых.

При всем том, что я говорил о нашей основной природе, я вовсе не утверждаю, будто в нас нет отрицательных сторон. Там, где есть сознание, там действительно естественным образом возникают и ненависть, и невежество, и насилие. Это потому, что, несмотря на нашу природную склонность к доброте и состраданию, мы все способны и на жестокость, и на ненависть. Именно поэтому мы должны бороться за то, чтобы улучшить свое поведение. Этим объясняется также, почему некоторые люди, выросшие в окружении, полностью лишенном насилия, становятся самыми ужасными убийцами. В связи с этим я вспоминаю, как несколько лет назад посетил Вашингтонский Мемориал, созданный в память мучеников и героев еврейского холокоста, - тех, кто пал от рук нацистов. Что более всего поразило меня в этом монументе, так это то, что он служит памятником совершенно разных форм человеческого поведения. С одной стороны, там есть список жертв неописуемого зверства. С другой - он напоминает о героических проявлениях доброты со стороны христианских и других семей, которые добровольно шли на страшный риск, давая убежище своим еврейским братьям и сестрам. И я почувствовал, что это совершенно правильно и чрезвычайно необходимо: показать обе стороны возможностей человека.

Но существование негативных склонностей не дает нам основания предполагать, что человек от природы жесток или что он неизбежно склоняется к насилию. Возможно, одна из причин распространенности веры в природную агрессивность человека лежит в том, что все средства массовой информации постоянно сообщают нам дурные новости. Но тут дело лишь в том, что для них хорошая новость - не новость.

Утверждение, что природа человека в своей основе не только не насильственна, но по-настоящему склонна к любви и состраданию, доброте, нежности, привязанности, созиданию и так далее, безусловно, влечет за собой некое обобщение, по определению прилагая эти качества к каждому без исключения человеческому существу. Но что нам тогда сказать о тех людях, чья жизнь, похоже, полностью посвящена жестокости и агрессии? В течение одного только последнего столетия можно обнаружить несколько таких примеров. Как насчет Гитлера и его плана полного уничтожения всего еврейского народа? Как насчет Сталина и его репрессий? Как насчет председателя Мао - человека, с которым я когда-то встречался и которым восхищался - и варварского безумия "культурной революции"? Как насчет Пол Пота, создателя полей смерти? И как быть с теми, кто мучает и убивает ради удовольствия?

Тут я должен признать, что не могу найти никакого объяснения для чудовищных действий подобных людей. Тем не менее, мы должны признать две вещи. Первое: такие люди не явились ниоткуда, но возникли в определенном обществе, в определенное время и в определенном месте. Их поступки необходимо рассматривать в связи с этими обстоятельствами. Второе: мы должны осознать значение воображения в их деятельности. Их планы возникали и возникают в соответствии с видениями, хотя извращенными. И несмотря на то, что ничем нельзя оправдать причиненные ими страдания, - они находили какое-то объяснение своим поступкам, считали, что их намерения благородны, и каждый из них - Гитлер, Сталин, Мао и Пол Пот - имел свою цель, ради которой и действовал. Если мы исследуем те поступки, что свойственны только человеку и на которые не способны животные, мы обнаружим, что тут центральную роль играет именно воображение. Эта способность сама по себе - уникальное качество. Но то, как мы его используем, определяет, будут ли направляемые им действия положительными или отрицательными, этичными или неэтичными. То есть ведущий фактор - личностная мотивация (kun long). Если воображение правильно мотивировано, то есть включает понимание того, что и другие желают счастья и имеют право быть счастливыми и не страдать, - то это может привести к настоящим чудесам, поскольку устранение из набора основных человеческих чувств потенциальной склонности к разрушению невозможно переоценить.

Что касается тех, кто убивает ради удовольствия или, что еще хуже, вообще без причин, - мы можем лишь гадать, почему в такой личности затоплен основной позыв к любви и заботе. Но и здесь нельзя утверждать, что эти чувства полностью уничтожены. Как я говорил ранее, кроме разве что чрезвычайно редких случаев, можно все-таки представить, что даже эти люди ценят проявляемую к ним любовь. Эта склонность в них сохраняется.

Вообще-то читатель не обязан соглашаться с моим предположением о склонности человеческой натуры к любви и состраданию, чтобы увидеть, что способность к сопереживанию, лежащая в их основе, решает все, когда речь заходит об этике. Мы уже видели, что этическое действие есть действие, не приносящее вреда. Но как определить, является ли некое действие на самом деле безвредным? Мы знаем из практики, что если мы не способны ощущать некоторую связь с другими, если мы не можем хотя бы вообразить потенциальное воздействие наших поступков на других, - то у нас нет и способа различить хорошее и дурное, приемлемое и неприемлемое, вредоносное и безвредное. А отсюда следует, что, если мы можем усилить эту способность - нашу, так сказать, чувствительность в отношении чужих страданий, - то, чем более мы будем ее развивать, тем труднее нам станет выносить чужую боль, и тем более мы будем заботиться о том, чтобы никакие наши поступки никому не причиняли вреда.

То, что мы действительно можем взрастить в себе способность к сопереживанию, становится очевидным, если мы рассмотрим ее природу. Сопереживание для нас - это в основном чувство. И, как всем нам известно, мы можем в большей или меньшей степени не только сдерживать свои чувства благодаря рассудку, но и усиливать их таким же образом. Наше желание обладать какой-нибудь вещью - например, новым автомобилем - усиливается благодаря тому, что мы снова и снова воображаем этот предмет. Сходным образом, если мы направим наши умственные способности на сопереживание, мы обнаружим, что можем не только усилить его, но и превратить в собственно любовь и сострадание.

Таким образом, наша прирожденная способность к сопереживанию является источником того наидрагоценнейшего из всех человеческих качеств, которое по-тибетски называется nying je. Термин nying je, переводимый обычно просто как "сострадание", имеет многозначный смысл, который трудно передать кратко, хотя содержащиеся в нем идеи в общем понятны. Он значит любовь, привязанность, доброту, мягкость, щедрость духа и теплосердечие. Это слово используется также для обозначения как сочувствия, симпатии, так и нежности. С другой стороны, в отличие от слова "сострадание", оно не включает в себя "жалость". Оно не имеет смысла "снисходительность". Наоборот, nying je означает чувство связи с другими, и таким образом отражается его происхождение из сопереживания. Поэтому мы можем сказать: "Я люблю свой дом", или: "Я очень привязан к этому месту", но мы не можем сказать: "Я сострадаю", говоря о каком-то предмете. Мы не можем сопереживать вещам, потому что у них нет собственных чувств. А потому, следовательно, мы не можем говорить и о сострадании по отношению к ним.

Хотя из содержания термина понятно, что nying je, или любовь и сострадание, понимается как чувство, оно принадлежит к той категории чувств, которые включают в себя наиболее развитый познавательный [cognitive] элемент. Некоторые чувства, такие как отвращение, которое мы склонны испытывать при виде крови, имеют инстинктивную основу. Другие, вроде страха нищеты, имеют как раз этот развитый познавательный элемент. Таким образом, мы можем понимать nying je как чувство, объединяющее сопереживание и рассуждение. Мы можем представить сопереживание как свойство очень искренней личности, а рассудительность - как свойство некоего весьма практичного человека. Когда они объединяются, возникает чрезвычайно действенная комбинация. И в этом смысле nying je очень сильно отличается от таких беспорядочных чувств, как гнев и страстное желание, которые совершенно не способны принести нам счастье и лишь тревожат нас и разрушают наш душевный покой.

Для меня предположение, что посредством упорного размышления над состраданием и ознакомления с состраданием, через повторение и тренировку мы можем развить в себе внутреннюю способность связи с другими людьми, является обстоятельством чрезвычайной важности, принимая во внимание тот подход к этике, который я описал. Чем более мы взращиваем в себе сострадание, тем более по-настоящему этичными будут наши поступки.

Как мы уже видели, когда мы действуем, исходя из интересов других, наше поведение по отношению к ним автоматически становится позитивным. Это потому, что, когда наши сердца наполнены любовью, в нас не остается места для подозрений. Как будто некая внутренняя дверь открылась, позволив нам войти. Забота о других ломает все барьеры, запрещающие сердечные отношения с другими. И происходит не только это. Когда наши намерения относительно других благотворны, мы обнаруживаем, что чувства застенчивости и беззащитности, которые, возможно, одолевали нас, значительно ослабли. В той мере, в какой мы сумели открыть эту внутреннюю дверь, мы испытываем чувство освобождения от нашей привычной занятости собой. Как ни странно, мы находим, что это сильно увеличивает и чувство доверия. Тут, если можно, я приведу пример из собственного опыта; я обнаружил, что при любой встрече с новыми людьми, если я настроен именно таким положительным образом, между нами не возникает никаких барьеров. Неважно, кто эти люди, каковы они, светлые у них волосы или темные, или покрашенные в зеленый цвет, - я ощущаю, что просто встретился с доброжелательным человеком, который точно так же, как и я, желает быть счастливым и избежать страданий. И я вижу, что могу говорить с ним так, словно он мой старый друг, даже если мы встретились впервые. Постоянно помня о том, что в конечном счете все мы братья и сестры, что между нами нет каких-то серьезных различий и что все, как и я сам, разделяют желание быть счастливыми и избежать страданий, я с такой же легкостью выражаю свои чувства незнакомым людям, как и тем, с кем хорошо знаком уже много лет. И это не только слова или жесты, это настоящее общение сердец, независимо от языкового барьера.

Мы также обнаруживаем, что когда мы действуем, исходя из заботы о других, тот мир и покой, которые возникают при этом в наших сердцах, приносят покой всем, с кем мы связаны. Мы приносим мир в семью, мир в общение с друзьями, на рабочее место, в общину и так далее. Так почему же каждому не захотеть развить в себе это качество? Может ли быть нечто более высокое, чем то, что приносит всем мир и счастье? Для меня уже то, что мы, люди, способны возносить хвалы любви и состраданию, является самым драгоценным из даров.

И наоборот, даже самый скептичный из читателей вряд ли предположит, что такой мир и покой могут когда-либо возникнуть в результате агрессии и опрометчивого, так сказать, неэтичного поведения. Разумеется, нет. Я хорошо помню, как усвоил этот урок, будучи еще мальчиком и живя в Тибете. Один из моих служителей, Кенраб Тензин, заботился о маленьком попугае, которого он обычно кормил орешками. Хотя он был довольно суровым человеком, с выпученными глазами и даже несколько отталкивающей внешностью, попугайчик, едва заслышав его шаги или его покашливание, тут же начинал волноваться. Когда птичка клевала с его руки, Кенраб Тензин поглаживал ее по головке, и, похоже, попугай приходил от этого в полный восторг. Я очень завидовал их отношениям и хотел, чтобы птичка и ко мне проявляла такое же расположение. Но, когда я несколько раз попытался кормить ее сам, мне не удалось добиться от нее знаков дружелюбия. Поэтому я попробовал ткнуть в нее прутиком, в надежде на лучший отклик. Незачем и объяснять, что результат оказался прямо противоположный. Птица была весьма далека от того, чтобы полюбить меня; она отчаянно перепугалась. И если до того у меня и были небольшие шансы подружиться с попугаем, теперь от них ничего не осталось. Тогда я понял, что дружба возникает не в результате запугивания, а только в результате сострадания.

Далай-лама XIV. Основы этикиКаждая из мировых религиозных традиций отдает ключевую роль воспитанию сострадания. Поскольку оно является одновременно и источником, и результатом терпения, терпимости, прощения и всех хороших качеств, очень важно заниматься его взращиванием с начала и до конца духовной практики. Но даже и без религиозных намерений любовь и сострадание, несомненно, имеют для всех нас основополагающее значение. Учитывая нашу основную предпосылку, что этическое поведение состоит из поступков, не приносящих вреда другим, мы делаем вывод, что нам необходимо принимать в расчет чужие чувства, а это делается на базе нашей врожденной способности к сопереживанию. И если мы, сдерживая все, что препятствует состраданию, и взращивая то, что способствует ему, преобразуем эту способность в подлинные любовь и сострадание, нравственная сторона нашей деятельности улучшится. И мы обнаружим, что это ведёт к счастью и нас самих, и других.

Глава 1. СОВРЕМЕННЫЙ МИР И ПОИСКИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СЧАСТЬЯ

Я сравнительный новичок в современном мире. Хотя я покинул родину еще в 1959 году и с тех пор моя жизнь в Индии в качестве беженца свела меня довольно близко с современным обществом, все же в те годы, когда я формировался как личность, я был в основном изолирован от реалий двадцатого века. Отчасти причиной этому было мое предназначение как Далай-ламы: я стал монахом в очень раннем возрасте. В этом также отразился тот факт, что Тибет избрал для себя - ошибочно, на мой взгляд - изоляцию от всего остального мира, укрывшись за высокими горными хребтами. Однако теперь я очень много путешествую и рад, что постоянно встречаюсь с новыми людьми.

Более того, люди самых различных судеб сами приходят повидать меня. Многие - в особенности те, кто потрудился добраться до высокогорной Дхарамсалы, где я живу в эмиграции - прибывают в поисках чего-то для себя. Среди них есть такие, кто испытывает сильные страдания: кто-то потерял родителей и детей; у кого-то родственник или друг покончил с собой; кто-то болен раком или СПИДом. И, конечно, приходят земляки-тибетцы со своими рассказами о лишениях и бедах. К сожалению, многие преисполнены нереальных ожиданий, полагая, что я обладаю целительной силой или могу дать им некое особое благословение. Но я всего лишь обычный человек. Самое большее, что я могу, - попытаться помочь им, разделяя их страдания.

Для меня же встречи с бесчисленными пришельцами всевозможных судеб из самых разных частей света служат напоминанием о том, что все люди испытывают сходные страдания. И в самом деле, чем больше я знакомлюсь с миром, тем яснее становится, что совсем не важно, как обстоят наши дела, богаты мы или бедны, образованы или нет, к каким расе, полу, религии мы принадлежим, - все мы хотим избавиться от страданий и быть счастливыми. Все наши поступки, да, фактически, и всю нашу жизнь - как мы её проживаем с учетом ограничений, налагаемых на нас обстоятельствами - можно рассмотреть как поиск ответа на великий вопрос, стоящий перед каждым: "Как мне стать счастливым?"

Мне кажется, что в этой бесконечной погоне за счастьем нас поддерживает только надежда. Мы знаем, даже если не признаемся в этом себе, что нет никаких гарантий, что наша жизнь станет лучше и счастливее, чем сегодня. Как говорится в старой тибетской пословице, никто не знает, что придет раньше - завтрашний день или следующая жизнь. Но мы надеемся на продолжение этой жизни. Мы надеемся, что благодаря тому или иному поступку мы обретем счастье. Все, что мы делаем - не только как личности, но и как представители определенных слоев общества, - можно рассматривать в рамках этого основного стремления. И действительно, в этом любой индивид един со всеми чувствующими существами. Склонность к избавлению от страданий и обретению счастья не знает границ. Она заложена в нашей природе, не нуждается в оправданиях и обосновывается уже тем простым фактом, что мы естественно и правомерно желаем счастья.

Именно это мы видим и в богатых, и в бедных странах. Люди везде и всеми мыслимыми средствами стремятся улучшить свою жизнь. Но, как это ни странно на мой взгляд, люди в технически наиболее развитых странах, при всей их индустрии, кое в чем менее удовлетворены, менее счастливы и в определенной степени страдают сильнее, чем те, кто живет в странах наименее развитых. В самом деле, если мы сравним богатого и бедного, то зачастую кажется: те, у кого ничего нет, меньше тревожатся, хотя их одолевают физические страдания и болезни. Что же касается богатых, то, если не считать тех немногих, которые знают, как с умом распорядиться богатством - то есть использовать его не для роскошной жизни, а для помощи нуждающимся, - многие из них не избавлены от страданий. Они настолько захвачены идеей приобретения все большего, что в их жизни не остается места для чего-либо другого. Потребляя, они просто теряют мечту о счастье, которое должно было принести богатство. В результате они постоянно мучаются, разрываясь между опасениями относительно того, что может случиться, и надеждой на получение большего, и их постоянно терзают умственные и эмоциональные проблемы, - даже если их жизнь внешне выглядит совершенно успешной и спокойной. Это связано и с высокой степенью, и с беспокоящим ростом среди населения благополучных в материальном отношении стран тревожности, неудовлетворенности, напряжённости, неуверенности и подавленности. Более того, эти внутренние проблемы явно связаны с усиливающейся путаницей в вопросе о том, в чём состоит нравственное поведение и каковы его основы.

За границей жизнь нередко напоминает мне об этом парадоксе. Часто случается, что, приехав в новую страну, я нахожу ее очень приятной, очень красивой. Все, с кем я встречаюсь, настроены весьма дружелюбно. Жаловаться не на что. Но затем, день за днем выслушивая людей, я узнаю об их проблемах, заботах и тревогах. Внутренне слишком многие чувствуют себя неуверенными и неудовлетворенными своей жизнью. Их мучает ощущение изолированности; за ним следует депрессия. А результат - тревожная атмосфера, такая общая черта всех развитых стран.

Поначалу меня это удивляло. Хотя я никогда и не воображал, что материальное благополучие само по себе может избавить от страданий, все же я должен признать, что, глядя на богатые в материальном отношении страны из Тибета, всегда бывшего очень бедным, я думал, что богатство куда более уменьшает страдания, чем это оказалось на самом деле. Я ожидал, что с устранением чисто физических трудностей, от которых избавлено большинство живущих в индустриально развитых странах людей, счастья достичь намного легче, чем в суровых жизненных условиях. Но, похоже, невероятные достижения науки и технологии привели только к появлению многочисленных удобств, и не более того. Во многих случаях прогресс означает едва ли что-то иное, кроме всё большего количества роскошных домов во всё большем числе городов, со всё большим количеством автомобилей, курсирующих между ними. Безусловно, некоторые виды страдания исчезли, в особенности некоторые болезни. Но мне кажется, что в целом страданий не стало заметно меньше.

Говоря так, я постоянно вспоминаю случай, происшедший во время одной из моих первых поездок на Запад. Я был в гостях у очень богатой семьи, жившей в большом, хорошо оборудованном доме. Все члены этой семьи были обаятельны и вежливы. Слуги предупреждали любое желание, и я уже начал думать, что здесь, возможно, отыщутся доказательства того, что богатство может служить источником счастья. Хозяева дома источали атмосферу мягкой уверенности. Но потом я увидел в ванной, в приоткрытом стенном шкафу, ряды упаковок с транквилизаторами и снотворным, - которые энергично напомнили мне о том, что слишком часто существует настоящая пропасть между видимой внешностью и внутренней реальностью.

Этот парадокс, состоящий в том, что внутренние - можно назвать их психологическими и эмоциональными - страдания так часто возникают среди материального благополучия, нетрудно заметить в большей части западных стран. Он действительно столь всепроникающ, что можно даже задуматься, нет ли в западной культуре чего-то такого, что создает у живущих в ней людей предрасположенность к страданиям подобного рода? Но в этом я сомневаюсь. Тут действует слишком много факторов. Очевидно, что играют роль и сами материальные достижения. Но мы также должны упомянуть растущую урбанизацию современного общества, с ее высокой концентрацией людей, живущих в тесной близости друг к другу. В этом контексте обратите внимание, что в наши дни, вместо того чтобы искать поддержку друг в друге, мы, когда только возможно, полагаемся на машины и службы сервиса. Если прежде фермеры для сбора урожая должны были сзывать всех членов своих семей, то теперь достаточно позвонить по телефону подрядчику. Мы видим, что современная жизнь организована так, чтобы каждый как можно меньше зависел от других. Более или менее общим стремлением является желание каждого иметь свой собственный дом, собственный автомобиль, собственный компьютер и так далее, - для того чтобы стать как можно более независимым. Это естественно и понятно. Нужно также учесть растущую автономию, которую люди обретают в результате достижений науки и техники. Действительно, в наше время можно быть куда более независимым от других, чем когда-либо прежде. Но вместе со всем этим растет и ощущение того, что мое будущее зависит не от моих соседей, а от моей работы, или, скорее, от моего нанимателя. А это подталкивает нас к мысли, что, поскольку другие не имеют значения для моего счастья, то и их счастье не важно для меня.

Мне кажется, мы создали общество, в котором людям все труднее и труднее проявить истинную любовь друг к другу. Ведь вместо чувства общности и сопринадлежности, которые, как мы видим, являются столь утешительной чертой менее богатых (в основном сельских) общин, мы обнаруживаем очень высокую степень одиночества и отчужденности. Несмотря на то, что миллионы живут в очень тесной близости друг к другу, похоже, что многим людям, особенно пожилым, не с кем поговорить, кроме своих домашних животных. Современное индустриальное общество часто поражает меня тем, что оно похоже на огромную самодвижущуюся машину. Оно не подчинено людям; наоборот, каждая личность является крошечным и незначительным винтиком, у которого нет выбора, кроме как двигаться, когда движется вся машина.

Всё это поддерживается современной риторикой на темы роста и экономического развития, что чрезвычайно усиливает людскую склонность к соперничеству и ревности. А вместе с этим возникает осознанная необходимость делать вид, что все отлично, - и это уже само по себе становится огромным источником проблем, напряженности и несчастий. Однако психологические и эмоциональные страдания, преобладающие на Западе, все-таки, похоже, в меньшей степени отражают несовершенства культуры, нежели основные склонности человека. В действительности я заметил, что сходные внутренние страдания явно существуют и за пределами западных стран. В некоторых районах Юго-Восточной Азии можно наблюдать, как с ростом материального благополучия традиционные системы верований начинают терять свое влияние. В результате мы видим проявления тревожности, во многом сходные с установившимися на Западе. Это заставляет предположить, что подобная склонность есть у всех нас и таким же образом, как физическая болезнь есть отражение окружающей обстановки, психологическое и эмоциональное страдания возникают в связи с определенными обстоятельствами. Так, в неразвитых странах, на Юге, или в странах "третьего мира", мы находим болезни, связанные именно с этой частью планеты, - такие, которые возникают из-за плохих санитарных условий. И наоборот, в урбанизированных индустриальных странах мы видим заболевания, которые проявляются в связи с данной средой. Здесь вместо расстройств от плохой воды мы находим расстройства, обусловленные стрессом. Все это означает, что есть серьезные причины для того, чтобы предположить существование связи между нашим чрезмерным вниманием к внешнему прогрессу и несчастьем, тревожностью и недостатком удовлетворенности в современном обществе.

Эта оценка может показаться слишком мрачной. Но, если мы не осознаем размер и характер наших проблем, мы не сможем даже приступить к их решению.

Ясно, что главная причина увлеченности современного общества материальным прогрессом - большие успехи науки и техники. Самое привлекательное в этой деятельности человечества - то, что она приносит результат сразу. Она совсем не похожа на молитву, результат которой по большей части невидим - если и есть вообще. А на нас производят впечатление именно результаты. Да и что может быть более естественным? К несчастью, эта привязанность заставляет нас думать что ключи к счастью - это, с одной стороны, материальное благосостояние, а с другой - сила, даруемая знанием. И в то время как любому, кто обладает зрелым мышлением, ясно, что первое не может само по себе дать нам счастье, относительно второго это не столь очевидно. Но на деле одно лишь знание не может обеспечить счастье, которое взрастает из внутреннего развития, не зависящего от внешних факторов. Действительно, хотя наше очень подробное и специфическое знание внешних явлений представляет собой замечательное достижение, стремление ограничиться им, свести все к нему далеко от счастья и на деле может быть даже опасным. Из-за него мы можем потерять связь с более широкой реальностью человеческого опыта, и, в частности, забыть о нашей зависимости от других.

Нам необходимо также осознать, что происходит, когда мы слишком полагаемся на внешние достижения науки. Например, по мере того, как снижается влияние религии, растет неуверенность относительно того, как лучше вести себя в жизни. В прошлом религия и этика были тесно переплетены. Теперь же многие люди, веря, что наука "опровергла" религию, делают и следующий за этим вывод, - что, поскольку не видно решающих свидетельств существования какой-либо духовной власти, то и мораль, очевидно, является делом личного предпочтения. В то время как в прошлом ученые и философы чувствовали настоятельную необходимость искать надёжные основания, на которых можно было бы строить непреложные законы и абсолютные истины, в наши дни такой род исследований считается бесполезным. В результате мы видим полную перестановку, ведущую к противоположной крайности, где ничего высшего больше не существует, где сама реальность ставится под вопрос. Но это может привести лишь к хаосу.

Говоря так, я совсем не намереваюсь осуждать усилия науки. Я очень многому научился благодаря встречам с учеными и не вижу препятствий к тому, чтобы вступать с ними в диалог, даже когда они придерживаются крайнего материализма. На самом деле всегда, насколько я помню, я был очарован прозрениями науки. Будучи мальчишкой, я одно время куда больше интересовался устройством механизма старого кинопроектора, который я нашел в кладовых летней резиденции далай-лам, чем своими занятиями в области религии и схоластики. Мои опасения скорее относятся к тому, что мы можем не заметить ограниченности науки. Заменяя в массовом сознании религию в качестве первоисточника знания, наука сама становится немножко похожей на новую религию. Тут возникает сходная опасность возникновения у некоторых ее сторонников слепой веры в ее принципы и, соответственно, нетерпимости к альтернативным взглядам. Однако такое замещение религии неудивительно - ведь достижения науки просто невероятны. Кто не был поражен, когда человек сумел высадиться на Луне? Тем не менее, если бы мы, например, пришли к физику-ядерщику и сказали: "Я столкнулся с моральной дилеммой, что мне делать?", - он или она лишь покачали бы головой и предложили поискать ответа где-нибудь в другом месте.

Вообще говоря, ученый тут оказывается не в лучшем положении, чем, скажем, адвокат. При том, что и наука, и закон могут помочь нам предсказать вероятные последствия наших действий, они не подскажут, как мы должны поступать в плане морали. Более того, нам необходимо понимать пределы и самого научного подхода. Например, хотя мы уже тысячелетия знаем о человеческом сознании и хотя оно было предметом исследований на протяжении всей истории, - все же, несмотря на все усилия ученых, они до сих пор не понимают, что оно собой представляет на самом деле, почему оно существует, как оно функционирует, какова его истинная природа. Не может наука объяснить нам и того, какова материальная причина сознания и каковы результаты его деятельности. Конечно, сознание принадлежит к категории тех феноменов, которые не обладают формой, субстанцией или цветом. Оно не поддается исследованию внешними средствами. Но это не значит, что такого предмета не существует лишь потому, что наука не может его обнаружить.

Но следует ли отказываться от научного исследования из-за того, что оно нам не удается? Конечно, нет. Также я вовсе не намерен заявлять, что всеобщее процветание - ошибочная цель. Ведь по самой нашей природе телесный, физический опыт играет главную роль в нашей жизни. Достижения науки и техники отчетливо отражают наше желание добиться лучшего, более комфортабельного существования. Это очень хорошо. Кто бы отказался аплодировать многим из открытий современной медицины?

Но при этом я думаю, что по-настоящему верно то, что члены некоторых традиционных деревенских общин наслаждаются большей гармонией и безмятежностью, чем те, кто поселился в наших современных городах. Например, в Северной Индии, в Спити, у местных жителей сохранился обычай не запирать двери дома, когда они уходят куда-то. Предполагается, что гость, пришедший в отсутствие хозяев, может войти и поесть, ожидая возвращения семьи. Так же поступали и в Тибете в прежние времена. Это не значит, что в таких местах вообще не бывает преступлений. Если говорить о Тибете до его оккупации, конечно, там время от времени такое происходило. Но, когда случалось подобное, люди могли только удивленно поднять брови. Это было редким и необычным происшествием. И наоборот, если в каком-нибудь современном городе пройдет день без убийства, - это примечательное событие. С урбанизацией пришла дисгармония.

Однако у нас должно хватать осторожности не идеализировать старинный образ жизни. Высокий уровень кооперации, который мы находим в неразвитых сельскохозяйственных общинах, базируется, возможно, скорее на необходимости, чем на доброй воле. Её предпочитают б`ольшим трудностям. И удовлетворенность, которая там ощущается, может быть на деле более связана с невежеством. Те люди, возможно, не осознают и не представляют, что возможен другой образ жизни. А если узнают, то, весьма вероятно, с энтузиазмом окунутся в него. Таким образом, проблема, стоящая перед нами, заключается в том, чтобы отыскать некие способы в такой же степени наслаждаться гармонией и безмятежностью, как члены более традиционных общин, и в то же время полностью использовать все те выгоды материальных достижений мира, которые существуют в начале нового тысячелетия. Думать иначе значило бы утверждать, что те общины не должны и пытаться улучшить свой уровень жизни. Однако я совершенно уверен, что, например, большинство тибетских кочевников были бы весьма рады иметь современную зимнюю термоодежду, бездымное топливо для приготовления пищи, новейшие лекарства и портативные телевизоры в своих палатках. И я первый не стал бы порицать их за это.

Современное общество, при всех его достоинствах и недостатках, возникло в результате бесчисленных причин и условий. Предполагать, что лишь простым отказом от материального развития мы сможем разрешить все наши проблемы, было бы недальновидно. При этом мы упустили бы их основные причины. Кроме того, в современном мире есть и много такого, что вселяет надежды.

В наиболее развитых странах есть бесчисленное множество людей, проявляющих активную заботу о других. Меня трогает до глубины души огромная доброта, проявленная к нам, тибетским беженцам, теми людьми, чьи личные возможности тоже были довольно ограничены. Например, нашим детям безмерно помогли самоотверженные индийские учителя, многим из которых пришлось жить в тяжелых условиях, вдали от своих семей. Глядя дальше, нельзя не заметить растущего во всем мире уважения к основным правам человека. На мой взгляд, это демонстрирует очень хорошие тенденции развития. То, как мировое сообщество мгновенно откликается в случае стихийных бедствий, - также прекрасная черта современного мира. Растущее осознавание того, что мы не можем вечно продолжать калечить окружающую среду, не думая о серьезных последствиях, - еще один повод к надежде. Более того, я верю, что в основном благодаря современным средствам связи люди теперь, пожалуй, легче воспринимают разнообразие. И стандарты грамотности и общей образованности в целом в мире стали выше, чем когда-либо прежде. Все эти положительные тенденции развития я воспринимаю как знак того, на что способны мы, люди.

Недавно у меня была возможность встретиться в Англии с королевой-матерью. Я слышал о ней в течение всей моей жизни, и потому встреча доставила мне особое удовольствие. Но что меня в особенности подбодрило, так это мнение женщины - ровесницы двадцатого века - относительно перемен в людях; она сказала, что люди стали куда больше думать о других, чем во времена ее юности. В те дни, сказала она, люди в основном интересовались делами своей собственной страны, в то время как теперь они много больше заботятся о жителях других стран. Когда я спросил, смотрит ли она в будущее с надеждой, она без малейшего колебания ответила утвердительно.

Конечно, правда, - что мы можем указать избыток резко отрицательных тенденций в современном обществе. Нет причин сомневаться в увеличении от года к году количества убийств, в росте насилия и похищений. В дополнение к этому мы постоянно слышим о грубости и эксплуатации как в семье, так и в обществе, о том, что все больше молодых людей увлекаются наркотиками и алкоголем, и о том, как влияет на нынешних детей все растущее число разводов. Даже наша маленькая община беженцев не смогла избежать подобных влияний. Например, если в тибетском обществе почти не слышали о самоубийствах, в последнее время у нас, в общине беженцев, случились одно или два трагических происшествия такого рода. Сходным образом и пристрастия к наркотикам среди молодых тибетцев просто не существовало поколение назад, - а теперь имеют место и такие случаи; но надо сказать, это произошло в основном там, где молодые люди столкнулись с современной городской жизнью.

И всё же ни одна из подобных проблем, в отличие от болезни, старости и смерти, не является по своей природе неминуемой. Также они не вызваны и отсутствием знания. Когда мы серьезно задумываемся над ними, мы видим, что все эти проблемы - моральные. Каждая из них отражает наше понимание того, что является правильным или неправильным, что хорошо и что плохо, что допустимо и что недопустимо. Но, кроме этого, мы можем указать и на нечто более фундаментальное: пренебрежение тем, что я называю нашим внутренним измерением.

Что я подразумеваю под этим? В моем понимании наше излишнее внимание к материальным выгодам отражает скрытое предположение, что то, что можно купить, способно само по себе обеспечить нам требуемое удовлетворение. Но удовлетворение, которое может доставить нам материальная прибыль, по самой её природе, будет ограничено чувственным уровнем. Если бы было правдой утверждение, что человеческие существа ничем не отличаются от животных, этого было бы достаточно. Однако из-за того, что мы обладаем разнообразием качеств - и в особенности из-за того, что имеем мысли и чувства, равно как и воображение, и способность оценки, - становится очевидно, что наши потребности выходят за пределы чисто чувственных. Распространение тревожности, стрессов, заблуждений, неуверенности и депрессий среди тех, чьи основные нужды удовлетворены, отчетливо показывает это. Наши проблемы, как внешние (вроде войн, преступлений, насилия), так и внутренние (наши эмоциональные и психологические страдания), не могут быть разрешены, пока мы не обратим внимание на это скрытое пренебрежение. Ведь именно из-за него величайшие движения последнего столетия - демократия, либерализм, социализм - не смогли дать обещанные ими общие выгоды; и это несмотря на множество прекрасных идей. Революция действительно необходима. Но не политическая, не экономическая и даже не техническая революция. Мы уже достаточно видели их в течение прошедшего века, чтобы понять - такой чисто внешний подход недостаточен. То, что предлагаю я, - духовная революция.

Глава 2. НИКАКОЙ МАГИИ, НИКАКИХ ТАЙН

Призывая к духовной революции, защищаю ли я в итоге религиозное решение наших проблем? Нет. Будучи человеком, в момент написания этой книги приближающимся к семидесяти годам, я накопил достаточно опыта для обретения полной уверенности в том, что учение Будды и необходимо, и полезно для человечества. Если некто начинает следовать ему, то, несомненно, не только ему самому, но и другим это принесет пользу. Однако встречи со множеством разных людей по всему миру помогли мне понять, что есть и другие веры, и другие культуры, не менее, чем моя, способные помочь личности вести созидательную и удовлетворяющую ее жизнь. И, что еще важнее, я пришел к выводу, что вообще не имеет особого значения, религиозны люди или нет. Куда важнее, чтобы они были хорошими людьми.

Я говорю это в подтверждение того факта, что, хотя большинство из живущих на земле шести миллиардов человек могут заявить о своей принадлежности к той или иной религиозной традиции, все же влияние религии на человеческие жизни в основном незначительно, особенно в развитых странах. Сомнительно, чтобы на всем земном шаре нашелся хотя бы миллиард таких людей, которых я смог бы назвать действительными религиозными практиками, то есть таких, кто честно старается ежедневно следовать принципам и заповедям своей веры. Остальные в этом смысле остаются непрактикующими. А действительные практики идут тем временем разнообразными религиозными путями. Из этого становится ясно, что в силу нашего несходства одна-единственная религия не может удовлетворить все человечество. Также можно сделать вывод, что мы, люди, можем жить совсем неплохо, и не обращаясь за поддержкой к религии.

Эти утверждения могут показаться необычными для религиозного деятеля. Однако я прежде тибетец, а уж потом Далай-лама, и я просто человек, прежде чем тибетец. Поэтому в качестве Далай-ламы я несу особую ответственность перед тибетцами, а будучи монахом, я несу особую ответственность в отношении развития межрелигиозной гармонии; а как человеческое существо я - как в действительности и все мы - несу куда большую ответственность в отношении всей человеческой семьи. И поскольку большинство не следует религиозной практике, я стараюсь отыскать путь, который подходил бы всем людям, независимо от их веры.

На самом деле я верю, что, если мы рассмотрим основные мировые религии в более широком смысле, то мы обнаружим, что все они - буддизм, христианство, индуизм, ислам, иудаизм, сикхизм, зороастризм и другие - направлены на то, чтобы помочь людям достичь прочного счастья. И каждая из них, на мой взгляд, способна помочь в этом. При таких условиях разнообразие религий (каждая из которых в итоге выдвигает одни и те же основные ценности) и желательно, и полезно.

Так я думал не всегда. Когда я был моложе и жил в Тибете, я верил всем сердцем, что буддизм - это наилучший путь. Я говорил себе, что было бы прекрасно, если бы все обратились в эту веру. Но это было следствием неведения. Мы, тибетцы, слышали, конечно, о других религиях. Но то немногое, что мы знали о них, черпалось из перевода на тибетский язык вторичных, уже буддийских источников. Естественно, они делали упор на те аспекты других религий, которые выглядят наиболее спорно с буддийской точки зрения. Но так происходило не потому, что авторы-буддисты намеренно желали изобразить своих оппонентов в карикатурном виде. Скорее в этом отражался тот факт, что не было необходимости упоминать все те аспекты, с которыми у них не было разногласий, - поскольку в Индии, где они писали свои трактаты, рассматриваемые ими источники были доступны во всей полноте. К сожалению, в Тибете дело обстояло иначе. Там не имелось переводов этих источников.

Когда я вырос, я постепенно смог узнать больше о других религиях мира. В особенности в эмиграции, когда я стал встречаться с людьми, посвятившими свою жизнь другим верам - кто посредством молитвы и медитации, кто посредством активного служения, - я смог приобрести более глубокое понимание их традиций. Такой личный обмен опытом помог мне осознать огромную ценность каждой из главных религиозных традиций и научил меня глубоко уважать их. Да, для меня буддизм остается самым драгоценным из всех путей. Он наилучшим образом соответствует моей личности. Но это не значит, что я считаю его наилучшей религией для каждого, так же как я не думаю, что каждый человек обязательно должен быть верующим.

Конечно, поскольку я одновременно и тибетец, и монах, меня воспитывали и обучали на принципах, заповедях и практике буддизма. Таким образом, я не могу отрицать, что в целом мой образ мыслей был сформирован моим пониманием того, что значит быть последователем Будды. Однако в этой книге я хочу попытаться выйти из формальных границ своей веры. Я хочу показать, что на деле существуют некие универсальные этические принципы, способные помочь каждому достичь счастья, к которому все мы стремимся. Кто-то может подумать, что таким образом я пытаюсь тайком "протащить" буддизм. Но, хотя мне трудно полностью опровергнуть такое заявление, все же это не так.

На самом деле я уверен, что важно различать религию и духовность. Религию я понимаю как нечто, связанное с верой в спасение в рамках той или другой традиции; одним из аспектов религии является принятие некой формы метафизической или сверхъестественной реальности, включая, возможно, идею рая или нирваны. С этим связаны религиозное учение или постулаты, ритуал, молитва и так далее. Духовность же я понимаю как нечто, связанное с такими качествами человеческого духа, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, способность прощать, удовлетворенность, чувство ответственности, чувство гармонии, - качествами, которые приносят счастье и самому человеку, и окружающим его. Однако, в то время как ритуал и молитва напрямую связаны с религиозной верой, для этих внутренних качеств она не является необходимой. Почему бы тогда индивиду не развить их, даже и в высокой степени, без обращения к какой-либо системе религиозных или метафизических верований? Вот поэтому я и говорю иногда, что мы, пожалуй, вполне можем обойтись и без религии. Но без этих основных духовных качеств нам не обойтись.

Те, кто на практике следует религии, могли бы, конечно, с полным правом сказать, что подобные качества, или добродетели, являются плодами искренних религиозных усилий и что религия, таким образом, дает все для их развития и для того, что может быть названо духовной практикой. Но давайте разберемся в этом. Религиозная вера требует духовной практики. Однако похоже, что и среди верующих, и среди неверующих существует изрядная путаница в вопросе о том, в чём, собственно, она состоит. Универсальная характеристика качеств, которые я описал как "духовные", может быть определена как некий уровень заботы о благополучии других. По-тибетски мы говорим: "shen pen kyi sem", что значит: "Думай о помощи другим". И когда мы размышляем обо всем этом, мы видим, что каждое из перечисленных качеств отмечено внутренним наличием заботы о благе других. Более того, тот, кто сострадателен, любящ, терпелив, терпим, способен прощать и так далее, осознает, что в определенной мере его действия могут влиять на других, и соответственно строит свое поведение. Поэтому духовная практика в соответствии с этим определением, с одной стороны, включает поступки, направленные на благополучие других, с другой - влечет за собой те перемены в нас самих, благодаря которым мы с большей охотой действуем именно так. Говорить о духовной практике в соответствии с какими-то иными критериями не имеет смысла.

Таким образом, мой призыв к духовной революции - это не призыв к революции религиозной. Это и не рекомендация некоего не от мира сего образа жизни и еще меньше - магических или мистических действ. Скорее это призыв к радикальной переориентации, к отказу от нашей привычной занятости собой. Это призыв повернуться к более широкому сообществу людей, с которыми мы связаны, и к поведению, признающему интересы других наравне с нашими собственными.

Здесь читатель может возразить, что, хотя преобразование характера, предполагаемое подобной переориентацией, безусловно, желательно и развивать сострадание и любовь - хорошо, все же революция духа едва ли способна справиться с разнообразием и сложностью проблем современного мира. Более того, можно добавить, что проблемы, возникающие, например, из домашнего насилия, привязанности к наркотикам или спиртному, разрушения семьи и так далее, лучше осознаются и разрешаются в их конкретике. Тем не менее, приняв, что каждая такая проблема действительно может быть решена благодаря более любящему и сострадательному отношению людей друг к другу - сколь бы невероятным это ни казалось, - можно также определить эти проблемы как духовные, поддающиеся духовному решению. Это не значит, что нам только и нужно, что взрастить духовные ценности, и тогда все эти проблемы сами собой исчезнут. Напротив, каждая из них нуждается в собственном разрешении. Но мы обнаруживаем, что, когда духовным аспектом пренебрегают, нет надежды на долговременное решение.

Почему это так? Неприятные события - это часть жизни. Каждый раз, когда мы берем в руки газету или включаем телевизор или радио, мы сталкиваемся с печальными новостями. Ни дня не проходит без того, чтобы где-нибудь в мире не случилось чего-то такого, что каждый назовет несчастьем. И неважно, откуда мы родом или какова наша философия жизни, - в большей или меньшей степени всем нам тяжело слышать о страданиях других.

Подобные события могут быть разделены на две основные категории: те, что случаются по естественным причинам - таким, как землетрясения, засухи, наводнения и тому подобное, - и те, причиной которых служат люди. Войны, преступления, насилие разного рода, коррупция, бедность, ложь, мошенничество и социальная, политическая и экономическая несправедливость - все это следствия недоброжелательного поведения людей. Но кто в ответственности за такое поведение? Мы. Начиная с членов королевской семьи, президентов, премьер-министров и политиков, а также администраторов, ученых, врачей, адвокатов, академиков, студентов, священников, монахинь и монахов, вроде меня самого, и до промышленников, артистов, торговцев, техников, миротворцев, чернорабочих и даже безработных - нет ни единого слоя общества или общественной группы, которые не вносили бы свой вклад в порцию получаемых нами ежедневно неприятных новостей.

К счастью, в отличие от природных катастроф, с которыми мы едва ли можем совладать, эти человеческие проблемы, будучи в основе своей этическими, преодолимы. Факт, что существует так много людей, опять же из каждого слоя общества и из каждой общественной группы, работающих над их решением, подтверждает такое предположение: это те, кто вступает в политические партии, чтобы бороться за лучшую конституцию; те, кто становится юристом, чтобы бороться за справедливость; те, кто присоединяется к обществам милосердия, чтобы бороться с нищетой; те, кто и по профессии, и добровольно заботится о разного рода пострадавших. В действительности все мы, в соответствии с нашим собственным пониманием и нашей собственной жизненной дорогой, пытаемся превратить мир - или по крайней мере маленький его кусочек - в место, где всем нам будет лучше жить.

К несчастью, мы обнаруживаем, что совсем неважно, насколько изощрена и хорошо функционирует наша законодательная система, и неважно, насколько развиты методы контроля, - сами по себе они не могут уничтожить преступления. Известно, что в наши дни полиция имеет в своем распоряжении технику, которую и вообразить было невозможно пятьдесят лет назад. Она владеет аппаратурой, позволяющей отыскивать спрятанное, методами генетической экспертизы, судебными лабораториями, специально обученными собаками и, конечно, имеет специалистов высочайшей квалификации. Но и преступники обзаводятся соответствующей техникой, так что реально мы вперед не продвигаемся. Когда отсутствуют моральные запреты, нет надежды справиться с такими проблемами, как рост преступности. То есть на деле мы видим, что при отсутствии внутренней дисциплины сами средства, используемые для решения проблем, становятся источниками новых трудностей. Усложнение методов преступлений и их расследования - порочный и замкнутый процесс.

Но каковы же тогда взаимоотношения между духовностью и этической деятельностью? Поскольку любовь, сострадание и подобные им качества по определению предполагают обладание некоторым уровнем заботы о благополучии других, они предполагают и некоторое воздержание по этическим соображениям. Мы не можем быть любящими и сострадательными, если в то же самое время мы не обуздаем собственные пагубные порывы и желания.

Что касается основ самой этической практики, то кто-то может предположить, что по крайней мере в этой области я буду защищать религиозный подход. Безусловно, каждая из основных религиозных традиций обладает хорошо развитым этическим учением. Однако здесь трудность состоит в том, что, если мы связываем понимание хорошего и дурного с религией, то тут же приходится спросить: "С которой из религий?" Которая из них сформулировала наиболее полную, наиболее доступную, наиболее приемлемую этическую систему? Спор на эту тему может быть бесконечным. Более того, доказывать что-то именно в связи с религиями значит игнорировать тот факт, что многие из тех, кто отвергает религию, делают это из искренних убеждений, а совсем не потому, что равнодушны к глубоким вопросам человеческого существования. Мы не вправе предполагать, что такие люди не обладают чувством добра и зла или не понимают, что приемлемо с точки зрения морали, - просто потому, что некоторые неверующие аморальны. Кроме того, религиозные верования - не гарантия моральной чистоты. Оглядываясь на историю человечества, мы видим, что среди главных смутьянов - тех, кто навлекал насилие, жестокость и разруху на своих собратьев по человеческому роду - было много таких, кто исповедовал какую-либо веру, зачастую даже во всеуслышание. Религия может помочь нам создать основные этические принципы. Но мы можем говорить об этике и морали и не обращаясь к религии.

И снова можно возразить, что, если мы не признаем религию как источник этики, мы должны будем допустить. что в таком случае понимание того, что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно, что нравственно и что безнравственно, - должно изменяться в зависимости от обстоятельств и даже от личности к личности. Но тут позвольте заметить, что вообще не следует предполагать, будто возможно изобрести такой свод правил или законов, который дал бы нам ответ на каждую из этических дилемм, даже если бы мы и приняли религиозное учение в качестве основы морали. Такой шаблонный подход не в состоянии охватить все богатство и сложность человеческого опыта. И он дал бы почву для утверждения, что мы отвечаем не столько за свои реальные действия, сколько за соответствие этих действий букве подобных законов.

Это не значит, что бессмысленно пытаться сформулировать некие принципы, которые воспринимались бы как моральные обязательства. Напротив, если мы хотим надеяться на решение наших проблем, нам важно найти путь к этому. Мы должны, например, уметь сформулировать разницу между терроризмом как методом политических реформ и принципами мирного сопротивления Махатмы Ганди. Мы должны уметь доказать, что насилие над другими - неправильно. И в то же время мы должны отыскать некий способ действий, который позволит избежать крайностей голого абсолютизма, с одной стороны, и пустого релятивизма - с другой.

Моя точка зрения - основанная не только на религиозной вере и даже не на некой оригинальной идее, а скорее просто на здравом смысле - состоит в том, что выработка ограничивающих этических принципов возможна, если взять за исходную точку то наблюдение, что все мы желаем счастья и хотим избежать страданий. Мы не имеем средств к различению добра и зла, если не принимаем в расчет чужие чувства, чужие страдания. По этой причине, а также потому, как мы увидим, что понятие абсолютной истины трудно поддерживать вне религиозного контекста, этический образ действий не является чем-то таким, чему мы следуем в силу его безусловной правильности. Более того, если правильно то, что желание быть счастливым и избежать страданий является естественной склонностью, присущей всем без исключения, то отсюда следует, что каждая личность имеет право преследовать эту цель. В соответствии с этим я предполагаю, что одним из факторов, определяющих, является ли поступок этичным или нет, будет его воздействие на переживания счастья другими или на их надежды на счастье. Действие, вредящее или препятствующее этому, - потенциально неэтичное действие.

Я говорю "потенциально", потому что, хотя последствия наших поступков очень важны, нужно учитывать и другие факторы, включая и намерение, и природу действия саму по себе. Мы все можем вспомнить какой-то свой поступок, огорчивший других, - несмотря на то, что мы совсем не имели такого намерения. Точно так же нетрудно представить действия, которые, хотя и выглядят в определенной мере силовыми и агрессивными, способными причинить боль, - могут, тем не менее, в конечном счёте послужить счастью других. Под эту категорию часто подпадает воспитание детей. С другой стороны, если наши действия выглядят мягкими, не значит, что они на деле положительны или этичны, когда намерения у нас эгоистические. Так, если, например, мы намереваемся обмануть кого-то, то притворная доброта здесь - наихудший поступок. Хотя здесь не используется сила как таковая, такое действие - безусловное насилие. Это насилие не только потому, что в итоге оно может причинить вред, но и потому, что разрушает доверие человека и его надежду на правду.

Опять-таки, нетрудно представить случай, когда человек может предполагать, что его действия совершаются с добрыми намерениями и направлены на пользу другим, - но на деле они совершенно аморальны. Мы можем представить солдата, который выполняет приказ о казни всех заключенных. Веря, что приговор справедлив, солдат может считать, что эти действия направлены на благо человечества. Но, согласно принципам ненасилия, которые я выдвигаю, убийство - действие по определению неэтичное. Выполнение таких приказов было бы крайне негативным действием. Другими словами, содержание наших действий также важно для определения, этичны они или нет, поскольку некоторые действия плохи по определению.

Однако фактором, возможно наиболее важным в определении в целом этической природы действия, не являются ни его содержание, ни его следствие. На деле лишь очень редко результаты наших поступков напрямую относятся только к нам самим - ведь то, сможет ли кормчий во время шторма довести свое судно до берега, зависит не только от его действий; так и возможные последствия могут быть наименее важным фактором. В тибетском языке термин, обозначающий то, что считается наиболее значимым для определения этической ценности совершенного действия, - это "kun long" человека. Переведенное буквально, деепричастие "kun" значит "совершенно, до конца", или "из глубины", а "long (wa)" означает действие, инициирующее появление, пробуждение, вздымание чего-либо. Но в том смысле, в каком это слово используется здесь, kun long понимается как то, что некоторым образом ведёт или вдохновляет наши действия - и намеренные, и ненамеренные. Таким образом, это обозначает общее состояние сердца и ума человека. И если это состояние благотворно, то отсюда следует, что и сами наши поступки будут благотворны (в этическом смысле). Из этого описания ясно, что дать краткий перевод выражения kun long трудно. Обычно его переводят просто как "мотивация", но ясно, что этим не исчерпывается весь объём смысла. Слово "склонность", хотя и ближе к нужному смыслу, все же лишено той активной составляющей, которая есть в тибетском выражении. С другой стороны, использовать фразу "общее состояние сердца и ума" будет излишне длинно. Возможно, хотя это и вызывает сомнения, сократить это выражение до слов "состояние ума", - но тогда останется без внимания более широкое значение слова "ум", как оно используется в тибетском языке. Слово для обозначения ума, lo, включает идею сознания, или осознания, вместе с чувствами и эмоциями. Здесь отражается понимание того, что эмоции и мысли не могут быть полностью разделены. Даже восприятие качества, вроде цвета, обязательно содержит в себе эмоциональный аспект. Но это и не понятие чистого ощущения, не сопровождаемого познавательным актом. Тут скорее подразумевается то, что мы можем выделить различные типы эмоций. Это и те, которые исходно инстинктивны, как отвращение при виде крови, и те, что включают в себя больше рассудочных элементов, как страх нищеты. И я прошу читателя помнить о сути выражений, когда бы я ни говорил об "уме", о "мотивации", о "склонности" или о "состоянии ума".

Итак, очевидно, что, говоря в целом, общее состояние сердца и ума человека, или мотивация в момент действия, и является ключом к определению этического содержания поступка, и это легко понять, если мы рассмотрим, как влияют на наши поступки сильные отрицательные мысли и чувства, такие как ненависть и гнев. В такой момент наш ум (lo) и сердце - в смятении. Это не только заставляет нас терять чувство пропорции и перспективы, но мы также утрачиваем понимание того, как наши действия могут повлиять на других. И в самом деле, мы можем настолько расстроиться, что совершенно перестанем обращать внимание и на других, и на их право на счастье. Наши действия при таких обстоятельствах - то есть наши поступки, слова, мысли, оплошности и желания - будут почти наверняка разрушительны для счастья других. И это не зависит от того, каковы наши конечные намерения относительно других, или от того, сознательно мы поступаем или нет. Рассмотрим ситуацию, когда мы ссоримся с кем-то из своих домашних. Как мы справимся с возникшей напряженной атмосферой, будет в немалой степени зависеть от того, что лежит в основе наших действий в такой момент, - другими словами, от нашего kun long. Чем меньше в нас спокойствия, тем более вероятно, что мы будем реагировать отрицательно, говорить грубые слова, и еще более вероятно, что мы скажем или сделаем нечто такое, о чем позже будем горько сожалеть, даже если наши чувства в момент ссоры были глубоко задеты.

Или представьте ситуацию, когда мы причинили кому-то легкое беспокойство, например нечаянно толкнули во время прогулки, - и этот человек начал ругать нас за небрежность. Если наше сердце полно сострадания, мы не обратим внимания на сердитые слова, - но, если мы переполнены отрицательными чувствами, все будет иначе. Когда движущая сила наших поступков благотворна, наши действия будут автоматически направляться на увеличение блага других. Таким образом они автоматически становятся этичными. Далее, чем более привычным становится для нас подобное состояние, тем меньше вероятность того, что мы болезненно отреагируем на раздражающую ситуацию. И, даже если мы всё-таки потеряем самообладание, наша вспышка будет свободна от таких чувств, как злоба и ненависть. На мой взгляд, цель духовной, а следовательно, и этической практики - это трансформация и совершенствование kun long человека. Именно так мы становимся более хорошими людьми.

Мы постепенно понимаем, что чем больше мы преуспели в изменении собственных сердца и ума - благодаря взращиванию духовных качеств, - тем лучше мы справляемся с несчастьями, и тем больше становится вероятность того, что наши действия в целом станут этичными. И, если мне будет позволено привести в качестве примера мой собственный опыт, - такое понимание этики означает, что, постоянно стремясь взращивать положительное, или благое, состояние ума, я стараюсь быть максимально полезным другим, насколько это вообще в моих силах. Удостоверяясь, в дополнение к этому, что и по содержанию мои поступки положительны, насколько это для меня возможно, я снижаю свои шансы совершить неэтичный поступок. Насколько эффективна такая стратегия, то есть каковы последствия в смысле блага для других, сиюминутного или в перспективе, определить невозможно. Но, поскольку я постоянно прилагаю к этому усилия и поскольку я постоянно уделяю этому внимание, - неважно, что случится; у меня никогда не будет причин для сожалений. Я по крайней мере знаю, что сделал все, что в моих силах.

Описанные мною в этой главе взаимоотношения между этикой и духовностью не связаны с вопросом о том, как нам решать этические дилеммы. Об этом речь пойдет позже. Здесь я скорее очертил общий подход к этике, который, касаясь основных человеческих чувств, счастья и страдания, не затрагивает те проблемы, которые возникают при рассмотрении религиозной этики. Реальность такова, что большинство людей в наши дни не испытывают потребности в религии. Более того, возможно такое поведение, которое приемлемо в рамках одной религиозной традиции, но неприемлемо для другой. Что же касается смысла выражения "духовная революция", - я надеюсь, что сумел объяснить: духовная революция влечет за собой этическую революцию.

Глава 3. ЗАВИСИМОЕ ПРОИСХОЖДЕНИЕ И ПРИРОДА РЕАЛЬНОСТИ

Во время моего публичного выступления в Японии несколько лет назад я увидел нескольких человек, идущих в мою сторону с букетами цветов. Я встал, чтобы принять их подношения, но, к моему удивлению, они прошли мимо и возложили цветы на алтарь позади меня. Я сел, испытывая немалое замешательство! В очередной раз я увидел, что события не всегда разворачиваются так, как мы этого ожидаем. Ведь такое течение жизни - когда возникает разрыв между тем, как мы воспринимаем явления, и реальностью данной ситуации - зачастую является источником многих страданий. Это особенно верно, когда, как в приведенном здесь примере, мы составляем суждение на основе частичного понимания, которое оказывается не до конца правильным.

Прежде чем рассматривать, в чём могла бы состоять духовная и этическая революция, давайте немного подумаем о природе реальности как таковой. Тесная связь между тем, как мы воспринимаем самих себя во взаимоотношении с миром, в котором мы живем, и нашим поведением в этом мире значит, что понимание явлений имеет для нас решающее значение. Если мы не понимаем окружающие нас явления, мы скорее всего будем лишь вредить себе и другим.

Когда мы задумываемся над этим вопросом, то начинаем понимать, что не можем полностью отделить какое-либо явление от контекста других явлений. Мы можем рассуждать лишь в рамках их взаимосвязи. В течение нашей обычной жизни мы ежедневно вовлекаемся в бесчисленные разнообразные действия, и получаем огромное количество чувственных импульсов от всего, с чем сталкиваемся. Проблема неправильного восприятия, которое, разумеется, имеет разные степени, обычно возникает из-за нашей склонности выделять определенные аспекты события или переживания и видеть их как представляющие целостность. Это ведет к сужению перспективы и соответственно - к ложным ожиданиям. Но когда мы рассматриваем реальность такой, какова она есть, мы быстро начинаем осознавать ее бесконечную сложность и понимаем, что наше привычное восприятие ее зачастую неадекватно. Если бы это было не так, понятие обмана было бы бессмысленным. Если бы предметы и события были такими, как мы ожидаем, у нас бы не было понятия иллюзии или ложного представления.

Для понимания этой сложной темы я нахожу в особенности полезной концепцию зависимого происхождения (по-тибетски ten del), разработанную буддийской философской школой Мадхъямика (Срединный Путь). Согласно ей, мы можем на трех разных уровнях разобрать, как существуют вещи и события.

На первом уровне применяется принцип причины и результата, в соответствии с которым все вещи и явления возникают в силу сложного переплетения взаимозависимых причин и условий. Этот принцип предполагает, что ни о какой вещи или событии нельзя утверждать, что они способны к возникновению или к продолжению существования сами по себе. Например, если я возьму глину и начну лепить из нее, я могу создать горшок. Этот горшок существует как результат моих действий. В то же время он также является результатом мириад других причин и условий. В их число входит сочетание глины и воды, создающее сырье для лепки. Кроме того, можно упомянуть об определенном сочетании молекул, атомов и других мельчайших частиц, составляющих данное целое (и которые сами по себе также зависят от бесчисленного количества разных факторов). Затем следуют обстоятельства, приведшие к моему решению слепить горшок. А затем следуют содействующие условия моих действий, когда я придаю глине форму. Все эти различные факторы отчетливо показывают, что мой горшок не может возникнуть независимо от данных причин и условий. Скорее это зависимое происхождение.

На втором уровне ten del может быть понято в терминах взаимной зависимости, которая существует между частью и целым. Без части не может быть целого; без целого понятие части не имеет смысла. Идея "целого" утверждается через части, но и эти части сами по себе должны рассматриваться как целостности, включающие в себя свои собственные части.

На третьем уровне все явления могут пониматься как имеющие зависимое происхождение, потому что, когда мы их анализируем, мы обнаруживаем, что в конечном счете они не обладают независимой природой. Это можно понять благодаря способу, который мы используем при указывании на определенные явления. Например, слова "действие" и "деятель" предполагают друг друга. То же относится к словам "родитель" и "ребенок". Некто является родителем только потому, что имеет детей. Точно так же дочь или сын называются так лишь в том отношении, что у них есть родители. Такие же отношения взаимной зависимости видны в словах, которыми мы описываем занятия или профессии. Люди называются крестьянами в связи с тем, что работают на земле. Врачи называются так потому, что работают в области медицины.

Более тонкий уровень вещей и явлений может быть понят в терминах зависимого происхождения, когда мы, например, спросим: "Что именно представляет собой глиняный горшок?" Когда мы ищем нечто, что могли бы описать как его истинную сущность, мы обнаруживаем, что на самом деле существование горшка - и соответственно всех других явлений - в определенной мере условно и определено соглашением. Когда мы спрашиваем, определяется ли сущность горшка его формой, его назначением, его составными частями (то есть смесью глины, воды и так далее), мы находим, что термин "горшок" - это просто словесное обозначение. Нет ни единой характеристики, о которой можно было бы сказать, что она одна определяет горшок. Не может этого сделать и вся совокупность характеристик. Мы можем представить горшки разнообразных форм, - и они ничуть не меньше будут горшками. И поскольку на самом деле мы можем говорить о существовании горшка только в связи со сложными цепями причин и условий, рассмотренных в общей перспективе, то горшок не имеет одного определяющего качества. Другими словами, он не существует для себя и в себе, но скорее возник зависимо.

В том, что касается явлений сознания, мы снова обнаруживаем зависимость. Здесь это зависимость между воспринимающим и воспринимаемым. Возьмите, например, восприятие цветка. Во-первых, для того, чтобы возникло восприятие цветка, должен иметься орган чувства. Во-вторых, должны иметься условия, - в данном случае сам цветок. В-третьих, для того, чтобы восприятие имело место, должно быть нечто, направившее внимание воспринимающего на объект. И затем уже, благодаря причинному пересечению этих условий, происходит познавательный акт, который мы называем восприятием цветка. Теперь давайте рассмотрим, из чего в точности состоит этот акт. Есть ли это только работа воспринимающей способности? Есть ли это лишь взаимодействие между данной способностью и самим цветком? Или здесь есть что-то еще? И в итоге мы обнаруживаем, что не можем понять идею восприятия вне контекста бесчисленных сложных рядов причин и условий.

Если мы возьмем в качестве объекта исследования само сознание, то, хотя мы склонны думать о нем как о чем-то внутреннем и неизменном, мы обнаруживаем, что и оно будет понято лучше в терминах зависимого происхождения. Это потому, что трудно установить нечто, существующее отдельно от личного воспринимающего, познавательного и эмоционального опыта. Сознание куда больше похоже на конструкцию, возникающую из некоего спектра сложных событий.

Другой путь к пониманию концепции зависимого происхождения - это рассмотрение феномена времени. Обычно мы предполагаем, что имеется некое независимо существующее явление, которое мы называем временем. Мы говорим о прошедшем времени, о настоящем и будущем. Однако, когда мы присматриваемся к нему более внимательно, мы видим, что и эта концепция - всего лишь условность. Мы обнаруживаем, что понятие "настоящий момент" - это просто ярлык, обозначающий взаимосвязь между "прошедшим" и "будущим". На самом деле мы не можем указать на настоящее время. За долю секунды до предполагаемого настоящего момента уже лежит прошлое; через долю секунды после него - уже будущее. Даже если мы говорим, что настоящий момент - это "сейчас", то не успеем мы произнести это слово, как он уже в прошлом, А если бы мы стали утверждать, что должен, тем не менее, быть некий единственный бесконечно малый момент, который нельзя разделить на "прошлое" и "будущее", у нас вообще не осталось бы никаких оснований для какого-либо разграничения прошлого, настоящего и будущего. Если бы существовал хоть один такой неделимый момент, то у нас было бы только настоящее. Но без идеи настоящего становится трудно рассуждать о прошедшем и будущем, поскольку оба они с очевидностью зависят от настоящего. Более того, если из нашего анализа мы бы сделали вывод, что настоящее просто не существует, мы тем самым отвергли бы не только общепринятое соглашение, но и свой собственный опыт. В самом деле, когда мы начинаем исследовать наше ощущение времени, мы видим, что наше прошлое уже исчезло, а будущее только наступит. Мы чувствуем лишь настоящее.

К чему приводят нас эти наблюдения? Конечно, все становится несколько сложнее, когда мы рассуждаем подобным образом. И более удовлетворительным выводом будет, разумеется, тот, что настоящее на самом деле существует. Но мы не можем постичь его, рассматривая как внутренне самосущее или объективно независимое. Настоящее возникает, завися от прошлого и будущего.

Какую пользу мы можем извлечь из этого? В чем ценность подобных наблюдений? Из них следует ряд важных выводов. Прежде всего, когда мы начинаем понимать, что все, что мы воспринимаем и ощущаем, возникает в результате бесчисленных связей причин и условий, наш взгляд на мир меняется. Мы видим, что Вселенная, в которой мы живем, может рассматриваться как единый живой организм, где каждая клетка действует в уравновешенном взаимодействии со всеми другими клетками, составляя целое. Если всего лишь одна из клеток повреждена, как случается при болезни, - равновесие нарушается, и это опасно для всего целого. Из этого, в свою очередь, следует, что наше личное благополучие тесно связано и с благополучием других, и с окружающей средой, в которой мы живем. Отсюда ясно также, что каждое наше действие, каждый наш поступок, слово и мысль, вне зависимости от того, насколько незначительными или незаметными они могут показаться, имеют значение не только для нас самих, но и для всех других.

Далее, когда мы рассматриваем реальность в терминах зависимого происхождения, это уводит нас от привычной склонности видеть предметы и события как устойчивые, независимые, отдельные сущности. Это полезно, поскольку именно эта склонность заставляет нас преувеличивать одну-две стороны нашего опыта и воспринимать текущую ситуацию как целое лишь через них, игнорируя ее подлинную сложность.

Такое понимание реальности, предлагаемое концепцией зависимого происхождения, также сталкивает нас со сложной задачей видеть предметы и события не столько черно-белыми, сколько во всей сложности пересечений их взаимосвязей, которые трудно уловить. Это препятствует рассуждению в терминах абсолютного. Более того, если все явления зависят от других и если ни одно из явлений не может существовать независимо, то даже наше наиболее любимое "я" должно быть признано существующим не так, как мы обычно это понимаем. Ведь, действительно, мы обнаруживаем, что, если мы аналитически ищем подлинное "я", его кажущаяся цельность рассыпается ещё быстрее, чем цельность глиняного горшка или настоящего момента. Потому что, в то время как горшок есть нечто реальное, на что мы можем указать, "я" куда более неуловимо: его сущность как конструкции быстро становится очевидной. Мы начинаем понимать, что привычное четко проводимое нами разделение между "я" и "другие" - преувеличение.

Этим вовсе не отрицается, что каждое человеческое существо естественно и по праву обладает сильным чувством "я". Даже если мы не можем объяснить, почему это так, ощущение "я" в нас присутствует. Но давайте исследуем, что же представляет собой тот действительный объект, который мы называем своим "я". Возможно, это ум? Но иногда случается, что ум человека становится чрезмерно активен, а может впасть в депрессию. И в том, и в другом случае врач может прописать лекарство, чтобы улучшить самочувствие человека. Это показывает, что мы думаем об уме как о том, чем обладает личность. И, действительно, когда мы задумаемся над этим, то поймем, что все выражения типа "мое тело", мой язык", "мой ум" включают идею обладания. Поэтому трудно представить, чтобы мое "я" составлял ум, хотя верно и то, что были буддийские философы, пытавшиеся отождествить "я" с сознанием. Будь "я" и сознание одним и тем же, отсюда следовал бы нелепый вывод о том, что действующий субъект и действие, то есть осознающий и деятельность осознания, - одно и то же. Нам бы пришлось признать, что познающий, "я", которое познаёт, и процесс познания - тождественны. Но и при таком подходе также трудно понять, как "я" может существовать в качестве независимого явления вне совокупности "ум-тело". И это снова заставляет предположить, что наше привычное представление о "я" в каком-то смысле только ярлык для сложного переплетения взаимозависимых феноменов.

Теперь давайте вернемся назад и рассмотрим, как мы обычно относимся к идее собственного "я". Мы говорим: "Я высокий; я малорослый; я сделал это; я сделал то", - и никто не задает нам по этому поводу вопросов. Совершенно ясно, что мы имеем в виду, и каждый с удовольствием принимает эти условные обозначения. На данном уровне мы существуем в полном соответствии с такими заявлениями. Эта условность является частью ежедневного общения и вполне согласуется с жизненным опытом. Но это не значит, что нечто существует единственно потому, что о нем говорят, или потому, что есть слово, относящееся к нему. Никто ещё не нашёл единорога!

Условные соглашения могут быть признаны действительными, если они не противоречат знанию, полученному в опыте либо через умозаключение, и когда они служат основанием для обыденного речевого общения, в рамках которого мы используем такие понятия, как истинность и ложность. Но это не мешает нам понимать то, что, будучи вполне удовлетворительным в качестве условного соглашения, наше "я", вместе со всеми другими явлениями, все равно существует в зависимости от ярлыков и понятий, которые мы прилагаем к нему. Рассмотрим в этом контексте тот случай, когда мы, по ошибке, в темноте принимаем свернутую веревку за змею. Мы замираем в испуге. Хотя на самом деле то, что мы видим, - всего лишь кусок веревки, о котором мы позабыли, из-за недостатка освещения и благодаря ошибочному представлению мы думаем, что это змея. Реально кольца веревки не обладают ни единым свойством змеи, - они существуют лишь в нашем воображении. Змеи как таковой здесь нет. Мы приписываем ее свойства неодушевленному предмету. Таково же и понятие о независимом существовании "я".

Мы можем также видеть, что и само понятие "я" относительно. Давайте подумаем вот над чем: мы часто оказываемся в ситуациях, когда ругаем сами себя. Мы говорим: "О, в такой-то и такой-то день я уж точно натворил глупостей!", и мы говорим это, гневаясь на самих себя. Это заставляет предположить, что в действительности существуют два различных "я", одно из которых совершило ошибку, а другое критикует его. Первое - это "я", подразумеваемое в связи с конкретным ощущением или событием. Второе воспринимается с точки зрения "я" как целого. Тем не менее, хотя внутренние диалоги, подобные этому, и имеют смысл, все равно в каждый данный момент существует только один поток сознания. Точно так же мы можем видеть, что осознание собственной индивидуальности как единой личности имеет много разных аспектов. Например, я сам воспринимаю себя как то "я", которое является монахом, как "я" тибетца, как "я" человека из тибетской области Амдо и так далее. "Я" тибетца возникло прежде, чем "я" монаха. Я стал послушником только в семь лет. "Я" беженца существует только с 1959 года. Другими словами, у одной и той же основы есть много назначений. Все они - тибетские, потому что именно это "я" (или индивидуальность) существует с момента моего рождения. Но все они различаются по названиям. Я считаю, что это еще одна причина к тому, чтобы усомниться в истинном существовании "я". Поэтому нельзя утверждать, что существует какая-то единственная характеристика, окончательно определяющая мое "я", или, с другой стороны, что его определяет сумма характеристик. Даже если я откажусь от одной или более из них, ощущение "я" не исчезнет.

Таким образом, нет некой единой сущности, которую мы могли бы отыскать путем анализа с целью установления своего "я". Как только мы пытаемся найти окончательное определение цельного объекта, он ускользает от нас. И мы вынуждены заключить, что этот драгоценный предмет, о котором мы так заботимся, ради которого идем на все, лишь бы обеспечить ему защиту и удобство, в итоге не более реален, чем радуга в летнем небе.

Если же правда, что ни один объект или явление, даже наше "я", не существуют по собственной природе, не следует ли нам сделать вывод, что в конечном счете вообще ничто не существует? Или что воспринимаемая нами реальность - простая проекция ума, вне которого ничего нет? Нет. Когда мы говорим, что предметы и явления могут быть удостоверены только как возникающие зависимо, что у них нет собственной внутренней реальности, существования или самотождества, мы не отрицаем существования явлений вообще. "Несамотождественность" явления скорее указывает на способ существования вещей: не независимо, но некоторым образом взаимозависимо. Будучи далек от мысли расшатать представление о реальности воспринимаемого, я уверен, что концепция зависимого происхождения дает надежный каркас, внутри которого можно разместить причину и следствие, истинность и ложность, тождество и различие, вред и пользу. Поэтому было бы совершенно неправильно делать из этой идеи выводы о нигилистическом подходе к реальности. Я абсолютно не имею в виду просто несуществование, не различающее объекты как то или это. В самом деле, если мы в качестве объекта дальнейшего исследования возьмем отсутствие самотождественности и начнем искать его подлинную природу, то мы обнаружим несамотождественность несамотождественности и так далее, до бесконечности, - из чего нам придется сделать вывод, что даже отсутствие подлинного существования существует только условно. А потому, допуская, что часто возникает несоответствие между восприятием и реальностью, важно не впадать в крайность и не предполагать, что за областью явлений скрывается некая другая область, в каком-то смысле более "реальная". Тут может возникнуть та проблема, что мы откажемся от обычного жизненного опыта как от простой иллюзии. А это было бы совершенно неверно.

Одним из наиболее многообещающих направлений развития современной науки являются квантовая теория и теория вероятностей. Представляется, что они, по крайней мере в некоторой степени, поддерживают идею зависимого происхождения явлений. Хотя я не могу утверждать, что очень ясно понимаю эти теории, но то, что на субатомном уровне становится трудно провести четкое различие между наблюдателем и объектом наблюдения, по-видимому, демонстрирует движение в сторону такого понимания реальности, которое я обрисовал. Мне не хотелось бы, однако, придавать этому излишнее значение. То, что наука сегодня считает истиной, завтра может измениться. Новые открытия означают, что все, принимаемое нами сегодня, завтра может быть поставлено под сомнение. Кроме того, какие предпосылки мы ни взяли бы в качестве базы для осознания того факта, что предметы и явления не существуют независимо, вывод будет один и тот же.

Такое понимание реальности позволяет нам увидеть, что наше резкое разграничение себя от других возникает в основном в результате наложения условностей. И вполне можно представить, что для нас станет привычной расширенная идея собственного "я", благодаря которой личность включит свои интересы в интересы других. Например, когда некто думает о своей родине и говорит: "Мы - тибетцы", или: "Мы - французы", он воспринимает себя как личность в более широком смысле, нежели пределы собственного "я".

Если бы "я" обладало самотождественностью, было бы возможно рассуждать эгоистично, изолируясь от интересов других. Но, поскольку это не так, поскольку "я" и "другие" могут быть поняты только в рамках взаимоотношений, мы видим, что интересы "я" и интересы других тесно взаимосвязаны. В самом деле, в этой картине взаимозависимо возникшей реальности мы видим, что нет личных интересов, совершенно не связанных с интересами других. Благодаря фундаментальной взаимозависимости, которая лежит в основе реальности, ваши интересы являются также и моими интересами. Отсюда становится ясным, что "мои" и "ваши" интересы тесно переплетены. В более глубоком смысле, они сливаются.

Если мы соглашаемся с более сложным пониманием реальности, где все вещи и события видятся тесно взаимосвязанными, то это не ведет к выводу, что этические принципы, определенные нами ранее, уже не могут быть поняты как имеющие обязательную силу, даже если с этой точки зрения становится трудно говорить о них как об абсолютных, по крайней мере вне религиозного контекста. Наоборот, идея зависимого происхождения заставляет нас принимать реальность причин и следствий с крайней серьезностью. Здесь я имею в виду то, что определенные причины ведут к определенным результатам и что некоторые действия приводят к страданию, в то время как другие - к счастью. В интересах каждого делать то, что ведет к счастью, и избегать того, что ведет к страданию. Но, поскольку, как мы уже видели, наши интересы сложнейшим образом переплетены между собой, мы вынуждены принять мораль в качестве необходимого средства осуществления взаимосвязи между моим желанием стать счастливым и вашим.

Глава 4. ПЕРЕОЦЕНКА ЦЕЛИ

Я упомянул о том, что все мы естественным образом желаем счастья, а не страдания. Далее я предположил, что существует некое положение вещей, из которого, на мой взгляд, мы можем сделать вывод, что этическим поступком является такой, который не вредит переживаниям других или их счастливым надеждам. И я изложил понимание реальности, которое указывает на общность своих и чужих интересов.

Давайте теперь рассмотрим природу счастья. Прежде всего следует отметить, что это качество относительное. Мы чувствуем счастье каждый по-своему, в зависимости от своих обстоятельств. То, что обрадует одного, может стать для другого источником страдания. Почти все мы были бы чрезвычайно огорчены, попади мы на всю жизнь в тюрьму. Но преступник, которому грозит смертная казнь, был бы просто счастлив, если бы смертный приговор ему заменили пожизненным заключением. Во-вторых, важно осознать, что мы используем одно и то же слово "счастье" для описания очень разных состояний; и в тибетском языке то же слово, de wa, означает также и "удовольствие". Мы говорим о счастье, искупавшись в жаркий день в прохладной воде. Мы говорим о нем в связи с какими-нибудь воображаемыми событиями, например, когда заявляем: "Я был бы так счастлив, если бы выиграл в лотерею!" Мы также говорим о счастье в связи с простыми радостями семейной жизни.

В этом последнем случае счастье - это скорее некое длительное состояние, которое сохраняется вопреки спадам и подъемам, а также случайным временным охлаждениям. Но в случае купания в прохладной воде в жаркий день, поскольку это следствие действий по поиску чувственного удовольствия, это мимолетное состояние. Если мы пробудем в воде слишком долго, мы замерзнем. То есть в общем то счастье, которое мы извлекаем из подобных действий, зависит от их краткосрочности. В случае выигрыша большой суммы денег вопрос о том, дадут ли эти деньги долгое счастье или всего лишь такое, которое вскоре утонет в проблемах и трудностях, неразрешимых с помощью одного лишь богатства, зависит от того, кто выиграл. Но в целом, даже если деньги приносят счастье, это скорее счастье лишь того рода, какое можно купить: материальные вещи и чувственные удовольствия. А они, как мы обнаруживаем, сами становятся источником страданий. Например, в том, что касается имущества, мы должны признать, что зачастую оно лишь прибавляет трудности в нашей жизни, а не уменьшает их. Автомобиль ломается, мы теряем деньги, нечто особо драгоценное для нас крадут, наш дом сгорает... А если не случается ничего в этом роде, то мы страдаем из-за того, что боимся подобных происшествий.

Если бы это было не так - если бы в действительности в подобных действиях и обстоятельствах не содержались семена страданий, - то чем больше мы предавались бы им, тем больше становилось бы наше счастье, - так же, как возрастает боль, если мы не устраняем ее источник. Но тут дело обстоит иначе. В реальности, если мы иногда можем ощутить, что нашли совершенное счастье такого рода, то это кажущееся совершенство оказывается недолговечным, как капля росы на листке, только что радостно сверкавшая - и тут же исчезнувшая.

Этим объясняется, почему возложение слишком больших надежд на материальные достижения ошибочно. Проблема не в материализме как таковом. Скорее дело в скрытом базовом предположении, что полное удовлетворение может возникнуть благодаря одним лишь чувственным удовольствиям. Но, в отличие от животных, чьи поиски счастья ограничены выживанием и сиюминутным удовлетворением чувственных желаний, мы, человеческие существа, обладаем способностью испытывать счастье на более глубоком уровне, - и оно, будучи достигнутым, может подавить все негативные переживания. Рассмотрим случай солдата, участвовавшего в сражении. Он ранен, но битва выиграна. Удовлетворение, испытанное им от победы, означает, что его ощущение страданий от полученных ран будет куда слабее, чем страдание солдата проигравшей стороны, хотя раны у него такие же.

Способность человека испытывать глубокие уровни счастья объясняет также, почему такие вещи, как музыка и живопись, дают более высокое наслаждение и удовлетворение, чем простое приобретение материальных вещей. Однако, даже если эстетические переживания являются источником счастья, они все же включают в себя сильный чувственный компонент. Музыка зависит от нашего слуха, живопись зависит от наших глаз, танец - от нашего тела. Что касается удовлетворения, получаемого нами от работы или продвижения по службе, то и оно в основном получается благодаря чувствам. Сами по себе работа или карьера не могут предложить нам того счастья, о котором мы грезим.

Здесь можно заявить, что, хотя это, конечно, правильно - различать скоротечное счастье и то, которое длится долго, различать эфемерное и подлинное счастье, все же единственный достойный упоминания случай счастья - это счастье умирающего от жажды человека, добравшегося наконец до воды. Это бесспорно так. Когда речь идет о выживании, то, естественно, наши нужды становятся столь настоятельными, что основная часть наших усилий направляется на их удовлетворение. Но, поскольку выживание связано с физическими потребностями, то отсюда следует, что телесное удовлетворение, которое можно в данном случае испытать, жестко ограничено рамками органов чувств. Поэтому вывод, что нам при любых обстоятельствах следует искать сиюминутного удовлетворения чувств, вряд ли может быть оправдан. В действительности, если подумать, мы видим, что та краткая радость, которую мы испытываем, ублажая чувственные позывы, не слишком сильно отличается от того, что ощущает наркоман, потворствуя своей привычке. Временное облегчение вскоре сменится новой неодолимой потребностью. И точно так же, как при приеме наркотиков, в итоге все, что мы предпринимаем для удовлетворения наших сиюминутных чувственных желаний, становится причиной еще больших неприятностей. Это не значит, что удовольствие, получаемое нами в некоторых действиях, в чём-то ошибочно. Просто надо осознать, что нельзя надеяться на возможность услаждать свои чувства постоянно. Счастье, которого мы достигнем, поедая отменную пищу, в лучшем случае продлится до тех пор, пока мы снова не проголодаемся. Один из писателей Древней Индии заметил: "Потворство чувственным ощущениям подобно питью соленой воды: чем больше мы этим занимаемся, тем больше растут и желания и жажда".

И действительно, мы видим: то, что я назвал внутренним страданием, связано с нашей импульсивной тягой к счастью. Мы не останавливаемся, чтобы оценить всю сложность сложившейся ситуации. Мы склонны бросаться вперед и делать то, что вроде бы обещает нам кратчайший путь к удовлетворению. Но, поступая так, мы слишком часто лишаем себя возможности достичь куда большей удовлетворенности достигнутым. Это воистину удивительно! Обычно мы не позволяем детям делать все, что им вздумается. Мы понимаем, что если дать им полную свободу, то они, пожалуй, займутся скорее игрой, чем учебой. Поэтому мы заставляем их отказываться от сиюминутного удовольствия игры и усаживаем за уроки. Наши действия имеют дальний прицел. Хотя сейчас у детей будет меньше веселья, зато они получат солидную базу для своего будущего. Но сами мы, взрослые, часто пренебрегаем этим принципом. Мы, например, упускаем из виду то, что, если один из супругов тратит все свое время в собственных узких интересах, то второй наверняка будет страдать из-за этого. Когда это происходит, понятно, что такой брак все труднее и труднее сохранить. Точно так же мы умудряемся не замечать, что там, где родители интересуются только друг другом и не уделяют внимания детям, последствия наверняка будут плохими.

Когда мы действуем ради удовлетворения собственных сиюминутных желаний, не принимая в расчет интересы других людей, мы разрушаем возможность длительного счастья. Обдумайте вот что: если мы живем по соседству с десятью другими семьями, но никогда не думаем об их благополучии, - мы лишаем себя возможности пользоваться их обществом. С другой стороны, если мы стараемся быть дружелюбными и уделяем внимание окружающим, мы обеспечиваем не только их счастье, но и свое собственное. Или же представьте, что встретились с неким новым человеком. Возможно, мы идем вместе обедать. Да, сейчас нам придется кое-что потратить. Но в результате у нас есть шанс завязать отношения, которые принесут много пользы в будущем. Наоборот, если во встрече с кем-то мы видим лишь возможность обмануть человека и именно так и поступаем, то, хотя в данный момент мы и приобретаем некую сумму денег, мы, скорее всего, совершенно уничтожаем перспективу длительного общения, хотя оно и могло бы принести гораздо больше выгод.

Теперь давайте рассмотрим природу того, что я охарактеризовал как подлинное счастье. Мой собственный опыт может помочь мне проиллюстрировать состояние, о котором я говорю. Меня как буддийского монаха учили принципам, философии и практике буддизма. Но какого-либо практического образования, которое помогло бы справиться с требованиями современной жизни, я почти не получил. В течение жизни мне пришлось нести на себе огромную ответственность и терпеть огромные трудности. В шестнадцать лет, когда Тибет был оккупирован, я утратил свою свободу. В двадцать четыре - я лишился и самой своей страны, эмигрировав. Уже почти сорок лет я живу беженцем в чужой стране, хотя эта страна и является моей духовной родиной. В течение всего этого времени я старался всемерно служить и моим товарищам по изгнанию, и, по возможности, тем тибетцам, которые остались в Тибете. Мы знаем, что за это время наша родная страна безмерно разрушалась и страдала. И, конечно, я потерял не только мать и других родных, но и дорогих мне друзей. При всем этом, хотя я, конечно, испытываю печаль, когда думаю о потерях, все же в том, что касается моего душевного равновесия, чаще всего я спокоен и удовлетворен. Даже когда передо мной встают трудности, как тому и положено быть, я обычно не слишком беспокоюсь из-за них. И я могу без колебаний сказать, что я счастлив.

Согласно моему опыту, основной характеристикой подлинного счастья является покой - внутренний покой. Под этим я совсем не подразумеваю чего-то "запредельного". Не говорю я и об отсутствии ощущений. Напротив, покой, спокойствие, которое я описываю, коренится в заботе о других и включает в себя высокую степень чувствительности и восприятия, хотя я и не могу утверждать, что сам очень в этом преуспел. Свое ощущение покоя я связываю скорее с усилием воспитать в себе заботу о других.

Тот факт, что основной характеристикой счастья является внутренний мир, и объясняет парадокс, что в то время как существуют люди, остающиеся несчастными несмотря на то, что они обладают всеми материальными благами, есть и другие, - которые счастливы, невзирая на чрезвычайно трудные обстоятельства жизни. Возьмем в качестве примера те восемьдесят тысяч тибетцев, которые в течение нескольких месяцев, прошедших после моего бегства из родной страны, покинули Тибет и приняли предложенное им индийским правительством убежище. Им пришлось столкнуться с невероятными трудностями. Им не хватало и пищи, а ещё более - медикаментов. В лагерях беженцев не было ничего, кроме брезентовых палаток. Большинство людей, покидая свои дома, не захватили, практически, ничего, кроме одежды. Они ходили в тяжелых чубах (chuba - это национальная тибетская одежда), подходящих для наших суровых зим, хотя в Индии они нуждались в легком хлопковом платье. Их одолевали тяжелые болезни, неизвестные в Тибете. Однако при всех этих лишениях в тех, кто выжил, почти нет следов душевной травмы. И лишь очень немногие потеряли уверенность. Еще меньше оказалось таких, кто предался печали и отчаянию. Я бы даже сказал, что, когда прошло первое потрясение, большинство обрело полный оптимизм и - да-да! - счастье.

Отсюда следует вывод, что если мы можем развить в себе это качество внутреннего покоя, то неважно, с какими трудностями мы столкнемся в жизни - наше базовое чувство благополучия не будет нарушено. Отсюда также следует, что при всей важности влияния на нас внешних факторов мы ошибаемся, если полагаем, что они когда-нибудь могут принести нам полное счастье.

Безусловно, наша телесная конституция, наше воспитание и обстоятельства нашей жизни влияют на наше понимание счастья. И все мы согласимся с тем, что нехватка некоторых вещей затрудняет его достижение. Давайте и это рассмотрим. Хорошее здоровье, друзья, свобода и некоторая степень благосостояния - все это ценно и полезно. Хорошее здоровье говорит само за себя. Мы все хотим обладать им. Точно так же мы нуждаемся в друзьях и ищем их, вне зависимости от обстоятельств нашей жизни и от наших успехов. Однако... Я всегда был зачарован наручными часами, но, хотя я в особенности люблю те, которые ношу постоянно, - они ко мне никогда любви не проявляли. А для того, чтобы получить удовлетворение от любви, мы нуждаемся в таких друзьях, которые будут отвечать на наше чувство. Конечно, друзья бывают разными. Те, кто на деле являются друзьями общественного положения, денег и славы, не друзья человеку, обладающему всем этим. Но я имею в виду тех, кто помогает нам, когда жизнь ставит нас в трудное положение, а не тех, для кого на первом месте внешние признаки.

Свобода в смысле возможности искать счастье и высказывать свои взгляды также вносит свой вклад в наше чувство внутреннего покоя. В тех обществах, где такое не позволено, мы обнаруживаем тайных агентов, сующих нос в жизнь любой группы лиц, даже в жизнь семьи. Неизбежным результатом становится потеря взаимного доверия людей. Они становятся подозрительными и сомневаются в чужих мотивах. А если человек лишился такого важного чувства, как доверие, можем ли мы ожидать, что он будет счастлив?

И благополучие - не столько в смысле обладания материальным богатством, сколько в смысле умственного и эмоционального здоровья - много добавляет к нашему чувству внутреннего покоя, мира. Тут мы снова можем вспомнить о тибетских беженцах, которые благоденствовали, несмотря на отсутствие материальных ресурсов.

Да, каждый из этих факторов играет важную роль в возникновении чувства личного благополучия. Но без основного чувства внутреннего покоя и безопасности во всех них нет проку. Почему? Потому что, как мы видели, наше имущество само по себе - источник тревоги. То же относится и к нашей работе, поскольку мы боимся потерять ее. Даже наши друзья и родственники могут стать причиной беспокойства. Они могут заболеть и будут нуждаться в нашем внимании тогда, когда мы заняты важными делами. Они могут даже восстать против нас и обмануть нас. Точно так же наши тела, как бы крепки и прекрасны ни были они сейчас, неизбежно состарятся. Мы не бываем неуязвимы, мы болеем и испытываем физическую боль. А потому и нет надежды обрести длительное счастье, если мы не обладаем внутренним покоем.

Так где же нам искать этот внутренний мир? Единого ответа на этот вопрос не существует. Но есть и нечто бесспорное. Никакие внешние факторы не могут его создать. И к врачу обращаться за внутренним покоем бесполезно. Лучшее, что может сделать врач, - предложить нам антидепрессанты или снотворное. Никакой механизм или компьютер, сколь сложны и мощны они бы ни были, не смогут дать нам это жизненно важное качество. На мой взгляд, возникновение внутреннего покоя, от которого зависит длительное - а значит, и стоящее - счастье, похоже на многие другие задачи нашей жизни: мы должны выявить причины и условия его появления, а затем прилежно трудиться над созиданием этих причин и условий. Здесь мы обнаруживаем двоякий подход. С одной стороны, мы нуждаемся в защите от тех факторов, которые препятствуют нам. С другой - нам необходимо развить то, что ведет к покою.

В том, что касается состояния внутреннего покоя, одним из основных условий является наша общая позиция. Позвольте мне пояснить это еще одним личным примером. Несмотря на мою нынешнюю привычную безмятежность, я прежде был вспыльчив, склонен к импульсивным действиям, а иногда и к гневу. Да и сейчас бывают, конечно, моменты, когда я теряю самообладание. Когда такое случается, малейшая неприятность может принять невероятные размеры и соответственно расстроить меня. Я могу, например, проснуться утром возбужденным без какой-либо конкретной причины, В таком состоянии я обнаруживаю, что даже то, что обычно мне нравится, начинает меня раздражать. Даже простой взгляд на наручные часы усиливает чувство раздражения. Я понимаю, что они не что иное, как источник привязанности и соответственно - дальнейшего страдания. Но в другие дни я просыпаюсь - и вижу часы как нечто прекрасное, сложное и хрупкое. Да, конечно, это те же самые часы. Что же изменилось?

Возможно, чувство отвращения в один день и удовлетворенности в другой - результат чистой случайности? Или срабатывают некие нервные механизмы, которые я не контролирую? Хотя, безусловно, наша телесная конституция должна влиять на чувства, все же ведущим фактором является моя умственная позиция. Таким образом, наша основная позиция - то есть как мы относимся к внешним обстоятельствам - является самым первым предметом рассмотрения в любом рассуждении о взращивании внутреннего покоя. По этому поводу великий индийский ученый и практик буддизма Шантидева однажды заметил, что, хотя мы не можем и надеяться отыскать столько кожи, чтобы покрыть всю землю, уберегая свои ноги от колючек, на самом деле это и не нужно. Вполне достаточно прикрыть подошвы наших ног. Другими словами, хотя мы не можем всегда изменять обстоятельства так, чтобы они нас устраивали, мы можем изменить свое отношение к ним.

Другой главный источник внутреннего мира, а следовательно, и подлинного счастья, - это, конечно, действия, которые мы предпринимаем в поисках счастья. Мы можем разделить их на те, которые вносят положительный вклад, те, результаты которых нейтральны, и те, которые влияют на счастье отрицательно. Исследуя, чем отличаются те действия, которые служат подлинному счастью, от тех, которые предлагают лишь временное чувство довольства, мы видим, что в последнем случае содержание действия само по себе не имеет положительного значения. Возможно, нам хочется чего-нибудь сладкого, или мы хотим купить какую-то нарядную одежду, или ищем каких-то новых впечатлений. На самом деле мы ведь в этом не нуждаемся. Мы просто хотим эту вещь, или ищем веселья, или определенного ощущения, - и стремимся к удовлетворению желания, не особо задумываясь. Я совсем не утверждаю, что в этом обязательно есть что-то плохое. Тяга ко всему конкретному - часть человеческой натуры: мы хотим видеть, мы хотим осязать, мы хотим обладать. Но, как я говорил немного раньше, важно осознавать, что, когда мы желаем разные вещи лишь по той причине, что они доставят нам удовольствие, то в конечном счете это приведет нас к еще большим проблемам. Более того, мы видим, что, подобно счастью, которое возникает благодаря удовлетворению чувственных потребностей, и сами по себе все эти вещи преходящи.

Мы должны также признать, что именно отсутствие заботы о последствиях лежит в основе экстремальных поступков, вроде причинения другим боли, или даже убийства; такого рода действия могут, конечно, на какое-то время удовлетворить желания индивида, - хотя такие поступки чрезвычайно плохи. Или же, если вернуться в область экономической деятельности, преследование выгоды без мысли о возможных отрицательных последствиях может, безусловно, принести большую радость, когда приходит успех. Но в итоге и это оборачивается страданием: окружающая среда загрязнена, наши недобросовестные методы заставили партнеров отказаться от сотрудничества с нами, бомбы, которые мы производим, приносят смерть и разрушения.

Что касается деятельности, приводящей к чувству покоя и длительного счастья, - рассмотрим, что происходит, когда мы делаем нечто такое, что считаем достойным усилий. Допустим, мы создали план окультуривания бесплодных земель и постепенно, приложив большие усилия, делаем землю плодородной. Когда мы анализируем действия такого рода, мы видим, что они включают в себя распознавание, - то есть мы оцениваем различные факторы, в том числе и желаемые и возможные последствия для себя и для других. В этом процессе оценки вопрос нравственности, вопрос о том, являются ли планируемые нами действия этичными, возникает сам собой. Так что, если даже начальный импульс был и обманчивым в смысле желания обязательно достичь некоего финала, мы понимаем, - да, мы можем таким путем обрести недолговечное счастье, но отдаленные последствия такого поведения скорее всего породят трудности. Поэтому мы сознательно отказываемся от одного образа действий в пользу другого. И благодаря достижению нашей цели посредством усилий и самопожертвования, благодаря рассмотрению как близкой выгоды для нас самих, так и отдаленных последствий, влияющих на счастье других людей, и жертвуя первым ради второго, - мы добиваемся счастья, которое отличается покоем и подлинным удовлетворением. Эту мысль подтверждает наше отношение к трудностям: когда мы отправляемся в отпуск, то предполагаем отдохнуть: но, если из-за плохой погоды, туч и дождей желание отдохнуть на воздухе оказалось неосуществимым, - наше счастье с легкостью разрушается. С другой стороны, если мы не просто ищем временного удовольствия, а стремимся к цели ради других, - то едва замечаем голод, усталость, другие возможные лишения. Другими словами, альтруизм является существенным компонентом тех действий, которые ведут к подлинному счастью.

Таким образом, важно провести различие между тем, что мы можем назвать нравственными и духовными действиями. Нравственное действие - это воздерживание от того, чтобы нарушить чужое ощущение счастья или надежды на счастье других людей. Духовные действия мы можем описать как обладающие уже упомянутыми качествами - любовью, состраданием, терпением, прощением, скромностью, терпимостью и так далее; они предполагают определенную степень заботы о чужом благополучии. И мы обнаруживаем, что совершаемые нами духовные действия, которые вызваны не только нашими узкими, эгоистичными интересами, но и заботой о других, на деле приносят выгоду нам самим. Более того, они наполняют нашу жизнь значением. По крайней мере, мой личный опыт именно таков. Оглядываясь на свою жизнь, я могу с полной уверенностью сказать, что такие вещи, как положение Далай-ламы и та политическая власть, которую оно дает, даже при том, что в моем распоряжении находятся сравнительно большие богатства, не добавляют и крупицы в мое ощущение счастья сравнительно с тем счастьем, которое я испытываю в тех случаях, когда могу что-то сделать для блага других.

Выдерживает ли такое предположение тщательный анализ? Является ли поведение, вдохновленное желанием помочь другим, наиболее эффективным способом достичь подлинного счастья? Рассмотрим следующее. Мы, люди, - социальные существа. Мы являемся на свет в результате чьих-то поступков. Мы можем выжить здесь лишь благодаря другим. Нравится нам это или нет, но в нашей жизни едва ли найдется момент, когда мы не зависим от чьих-либо действий. А потому и неудивительно, что по большей части наше счастье возникает в связи с нашими отношениями с другими людьми. И нет ничего особенного в том, что наивысшая радость должна возникнуть тогда, когда нами движет забота о других. Но это не все. Мы обнаруживаем, что альтруистические поступки не только приносят нам счастье, но также и уменьшают чувство страдания. Здесь я совсем не подразумеваю, что человек, чьи действия имеют в основе желание принести счастье другим, будет реже сталкиваться с бедами, чем те, кого чужое счастье не интересует. Нет, болезни, старость и неудачи того или иного рода ждут всех нас. Но страдания, нарушающие наш внутренний покой - тревога, разочарование, обманутые надежды, - определенно уменьшаются. Заботясь о других, мы меньше беспокоимся о самих себе. А когда мы меньше беспокоимся о себе, то ощущение наших собственных страданий ослабевает.

О чем это говорит? Прежде всего, поскольку каждый наш поступок обладает неким всеобщим значением, потенциально влияет на счастье других людей, этика необходима как гарантия того, что мы никому не повредим. Во-вторых, это говорит нам о том, что подлинное счастье состоит из таких духовных качеств, как любовь и сострадание, терпение, терпимость, прощение, скромность и так далее. Именно они обеспечивают счастье и нам самим, и другим.

Глава 5. ВЫСШЕЕ ЧУВСТВО

Во время недавнего путешествия по Европе я воспользовался возможностью посетить бывший нацистский лагерь смерти в Аушвице. Даже хотя я много слышал и читал об этом месте, я оказался совершенно не готов к подобному переживанию. Моей первой реакцией при виде печей, в которых были сожжены сотни тысяч человеческих существ, было огромное отвращение. Я был потрясён равнодушием расчёта и отстраненностью от чувств, ужасающим свидетельством которых было то, что я видел. Потом в музее, составляющем часть комплекса для посетителей, я увидел коллекцию обуви. Обувь была по большей части или залатанной, или маленьких размеров - и явно принадлежала детям и бедным людям. Это особенно опечалило меня. Что плохого могли сделать они, кому навредили? Я остановился и стал молиться, глубоко взволнованный, - и о судьбе жертв, и о судьбе тех, кто творил это беззаконие, и о том, чтобы подобное никогда не повторилось. И, понимая, что во всех нас есть как способность к бескорыстным поступкам ради блага других, так и способность стать убийцей и палачом, я поклялся никогда, никоим образом не способствовать подобным несчастьям.

События, подобные тем, что имели место в Аушвице, являются энергичным напоминанием о том, что может случиться, если человек - и общество в целом - теряет основные человеческие чувства. Но, хотя совершенно необходимы законодательство и международные соглашения для предотвращения в будущем бедствий такого рода, все мы видим, что жестокость продолжает существовать, вопреки законам. И куда эффективнее и важнее всех этих законов наше отношение к чувствам друг друга на простом человеческом уровне.

Когда я говорю об основных человеческих чувствах, я вовсе не думаю о чем-то мимолетном и неопределенном. Я имею в виду способность сопереживания, которой мы все обладаем и которую по-тибетски мы называем "shen dug ngal wa la mi so pa". Переведенное буквально, это выражение означает "неспособность выносить вид чужих страданий". Принимая во внимание, что именно это свойство дает нам способность понимать, а при определенных обстоятельствах и разделять чужую боль, оно является одной из наших наиболее важных характеристик. Именно оно сдвигает нас с места, когда мы слышим призыв о помощи, заставляет ужасаться при виде причиняемой другим боли, страдать при встрече с чужими страданиями. И оно же заставляет нас зажмуриваться, даже если мы не хотели обращать внимание на чужую боль.

А теперь представьте, что вы идете по дороге и вокруг нет никого, кроме старого человека, идущего впереди вас. Неожиданно тот человек спотыкается и падает. Что вы делаете? Не сомневаюсь, что большинство читателей тут же поспешили бы выяснить, не могут ли они чем-то помочь упавшему. Возможно, и не все. Но, признавая, что все же не каждый поспешил бы на помощь другому, оказавшемуся в беде, я не имею в виду, что в таких немногих исключительных случаях способность к состраданию, которую я считаю всеобщей, полностью отсутствует. Ведь даже те, кто не предпримет никаких действий, разве не ощутят хотя бы сожаление, пусть сколь угодно слабое? Но это все равно будет то же самое чувство, которое заставит большинство людей броситься на помощь. Можно, конечно, представить людей, прошедших сквозь годы войны, - их более не задевает вид чужих страданий. То же самое может произойти с теми, кто живет в местах, насыщенных насилием и безразличием к другим. Можно вообразить даже и тех немногих, кто торжествует при виде чужих страданий. Но это не доказывает, что в таких людях нет способности к состраданию. То, что все мы, за исключением разве что наиболее внутренне искалеченных, высоко ценим проявления доброты, показывает, что, как бы мы ни ожесточались, - способность к состраданию все же сохраняется в нас.

Способность быть признательным другим за доброту, я уверен, является отражением нашей "неспособности выносить вид чужих страданий". Я говорю так потому, что наряду с нашей естественной склонностью к сопереживанию мы также нуждаемся и в проявляемой к нам доброте, которая тянется через нашу жизнь, как путеводная нить. Это особенно очевидно, когда мы совсем юны и когда мы стары. Но стоит нам заболеть, - даже и в годы расцвета мы вспоминаем, как важно быть любимым и ощущать заботу. И, хотя способность жить без любви может казаться добродетелью, в действительности жизнь без этого драгоценного компонента должна быть несчастной. Наверняка не случайно то, что жизнь большинства преступников одинока и бедна любовью.

Мы видим эту признательность за доброту в нашей реакции на улыбки людей. Мне способность людей улыбаться кажется одним из наилучших наших качеств. Это нечто такое, чего не умеют животные. Ни собаки, ни даже киты или дельфины, каждый из которых весьма умен и явно близок человеку, не умеют улыбаться так, как мы. Я лично всегда ощущаю некоторое любопытство, если я улыбаюсь кому-то, а человек остается серьезным и никак не откликается. Но, когда мне отвечают, - мое сердце наполняется радостью. Даже если мне улыбается человек, с которым у меня нет никаких отношений, я тронут. Почему? Ответ очевиден: искренняя улыбка затрагивает в нас нечто основополагающее - нашу естественную тягу к доброте.

Вопреки распространенному мнению, что человек по натуре изначально агрессивен и склонен к соперничеству, я лично считаю, что наше стремление к привязанности и любви настолько глубоко, что проявляется еще до нашего рождения. И действительно, согласно мнению некоторых моих друзей-ученых, есть серьезные доказательства того, что умственное и эмоциональное состояние матери чрезвычайно сильно влияет на состояние еще не родившегося малыша и что ребенку идет на пользу, если мать всегда в добром и мягком настроении. Счастливая мать вынашивает счастливого ребенка. И наоборот, недовольство и гнев вредят правильному развитию плода. Подобным же образом, и в первые недели после рождения тепло и привязанность продолжают играть ведущую роль в физическом развитии крохи. В таком состоянии мозг зреет очень быстро, - и врачи уверены, что это каким-то образом связано с постоянным присутствием матери или ее заменителя. Это показывает, что, хотя дитя не может знать или распознать, кто есть кто, все же оно с совершенной очевидностью нуждается в привязанности. Возможно, что этим также можно объяснить и то, почему большинство раздражительных, легко возбудимых и параноидальных людей так хорошо отзываются на привязанность, на заботу о них. Конечно, кто-то нянчился с ними, когда они были младенцами. Если в этот критический период младенец будет оставлен без заботы, он просто не выживет.

К счастью, такие случаи очень редки. Почти без исключения первым порывом матери становится желание накормить ребенка своим молоком, - и для меня это действие символизирует безоговорочную любовь. Привязанность матери абсолютно искренняя и нерасчетливая: она ведь ничего не ожидает в ответ. Что касается ребенка, то он инстинктивно тянется к материнской груди. Почему? Конечно, мы можем тут упомянуть инстинкт выживания. Но я думаю, что разумно было бы кроме того предположить некую любовь младенца к матери. Если бы дитя чувствовало отвращение, разве оно стало бы сосать? А если бы отвращение чувствовала мать, ее молоко, без сомнения, не текло бы так легко. Нет, вместо этого мы видим здесь взаимоотношения, основанные на любви и обоюдной нежности, совершенно непринужденных. Никто этому не учит, никакая религия этого не требует, никакие законы это не регламентируют, ни в какой школе такого не внушают. Это возникает естественным образом.

Инстинктивная забота матери о ребенке - свойственная, как кажется, и многим животным - является определяющей, поскольку предполагает, что наряду с врожденной потребностью ребенка в любви, необходимой для его выживания, здесь проявляется и прирожденная способность матери дарить любовь. Эта способность так сильна, что мы почти готовы допустить действие биологических механизмов. Конечно, можно утверждать, что эта взаимная любовь - всего лишь механизм выживания. Вполне возможно. Но этим не отрицается само существование любви. И это не опровергает моего убеждения в том, что такая потребность и способность любить заставляют нас предположить, что мы действительно по природе являемся любящими.

Если такая идея кажется неправдоподобной, подумайте о разнице в нашем отношении к доброте и к жестокости, Большинство из нас считает жестокость пугающей. И, наоборот, когда к нам проявляют доброту, мы проникаемся доверием. Точно так же можно рассмотреть взаимоотношения между внутренним покоем - который, как мы уже видели, является результатом любви - и хорошим здоровьем. По моему представлению, наша телесная конституция куда больше годится для мира и покоя, чем для жестокости и агрессии. Все мы знаем, что стресс и тревога ведут к повышению кровяного давления и другим отрицательным симптомам. В системе тибетской медицины умственные и эмоциональные расстройства считаются причиной многих болезней тела, включая и рак. Более того, спокойствие, умиротворенность и забота других считаются весьма важными для излечения больного. Здесь мы тоже можем увидеть глубинное стремление к покою. Почему? Потому что мир и покой предполагают жизнь и развитие, в то время как жестокость предполагает лишь несчастья и смерть. Вот почему нас так привлекает идея чистой земли или рая. Если бы об этих местах говорилось, что там не прекращаются борьба и военные конфликты, мы, пожалуй, предпочли бы остаться в этом мире.

Заметьте также, как мы относимся к самому по себе явлению жизни. Когда зима сменяется весной, когда дни становятся длиннее, солнце светит ярче, появляется свежая трава, - мы непроизвольно испытываем подъем духа. И наоборот, с приближением зимы один за другим начинают падать листья, и большинство растений вокруг нас выглядят так, словно они умирают. Так стоит ли удивляться, если мы в это время года склонны чувствовать себя несколько подавленными? Это, конечно же, признак того, что наша натура предпочитает жизнь смерти, рост упадку и созидание разрушению.

Всмотритесь также в поведение детей. В детях мы видим то, что является прирожденными свойствами человеческой природы, пока она не искажена привнесенными идеями. Мы обнаруживаем, что совсем маленькие дети не особенно отличают одного человека от другого. Улыбка смотрящих на них людей для них куда важнее, чем что-либо другое. Даже когда дети подрастают, они не слишком интересуются разницей между расами, национальностями, религиями или происхождением. Когда они встречаются с другими детьми, они не станут обсуждать подобные темы. Они сразу же займутся куда более серьезным делом - игрой. И это вовсе не сентиментальность. Я вижу это, когда посещаю один из детских лагерей в Европе, где с начала 1960 года живут и учатся многие дети тибетских беженцев. Такие поселения были созданы для осиротевших детей из стран, воевавших друг с другом. И никто не удивлялся, что вопреки разному происхождению дети, оказавшись рядом, живут в полном согласии друг с другом.

Тут можно возразить, что, хотя все мы и можем обладать способностью к любви и доброте, все же человеческая натура такова, что неизбежно эти чувства обращены на тех, кто нам ближе всего. Мы пристрастны к своим родным и друзьям. Наши чувства к тем, кто не входит в наш круг, будут во многом зависеть от личных обстоятельств: тот, кому угрожают, едва ли проявит доброжелательность по отношению к тому, кто ему угрожает. Все это совершенно верно. Я и не отрицаю того, что, какова бы ни была наша способность заботиться о других людях, когда что-то угрожает самой нашей жизни, эта забота редко может взять верх над инстинктом самосохранения. Но это не значит, что сама эта способность исчезла, что и следов ее не осталось. Даже солдаты после сражения зачастую помогают врагам отыскать их убитых и раненых.

При всем том, что я говорил о нашей основной природе, я вовсе не утверждаю, будто в нас нет отрицательных сторон. Там, где есть сознание, там действительно естественным образом возникают и ненависть, и невежество, и насилие. Это потому, что, несмотря на нашу природную склонность к доброте и состраданию, мы все способны и на жестокость, и на ненависть. Именно поэтому мы должны бороться за то, чтобы улучшить свое поведение. Этим объясняется также, почему некоторые люди, выросшие в окружении, полностью лишенном насилия, становятся самыми ужасными убийцами. В связи с этим я вспоминаю, как несколько лет назад посетил Вашингтонский Мемориал, созданный в память мучеников и героев еврейского холокоста, - тех, кто пал от рук нацистов. Что более всего поразило меня в этом монументе, так это то, что он служит памятником совершенно разных форм человеческого поведения. С одной стороны, там есть список жертв неописуемого зверства. С другой - он напоминает о героических проявлениях доброты со стороны христианских и других семей, которые добровольно шли на страшный риск, давая убежище своим еврейским братьям и сестрам. И я почувствовал, что это совершенно правильно и чрезвычайно необходимо: показать обе стороны возможностей человека.

Но существование негативных склонностей не дает нам основания предполагать, что человек от природы жесток или что он неизбежно склоняется к насилию. Возможно, одна из причин распространенности веры в природную агрессивность человека лежит в том, что все средства массовой информации постоянно сообщают нам дурные новости. Но тут дело лишь в том, что для них хорошая новость - не новость.

Утверждение, что природа человека в своей основе не только не насильственна, но по-настоящему склонна к любви и состраданию, доброте, нежности, привязанности, созиданию и так далее, безусловно, влечет за собой некое обобщение, по определению прилагая эти качества к каждому без исключения человеческому существу. Но что нам тогда сказать о тех людях, чья жизнь, похоже, полностью посвящена жестокости и агрессии? В течение одного только последнего столетия можно обнаружить несколько таких примеров. Как насчет Гитлера и его плана полного уничтожения всего еврейского народа? Как насчет Сталина и его репрессий? Как насчет председателя Мао - человека, с которым я когда-то встречался и которым восхищался - и варварского безумия "культурной революции"? Как насчет Пол Пота, создателя полей смерти? И как быть с теми, кто мучает и убивает ради удовольствия?

Тут я должен признать, что не могу найти никакого объяснения для чудовищных действий подобных людей. Тем не менее, мы должны признать две вещи. Первое: такие люди не явились ниоткуда, но возникли в определенном обществе, в определенное время и в определенном месте. Их поступки необходимо рассматривать в связи с этими обстоятельствами. Второе: мы должны осознать значение воображения в их деятельности. Их планы возникали и возникают в соответствии с видениями, хотя извращенными. И несмотря на то, что ничем нельзя оправдать причиненные ими страдания, - они находили какое-то объяснение своим поступкам, считали, что их намерения благородны, и каждый из них - Гитлер, Сталин, Мао и Пол Пот - имел свою цель, ради которой и действовал. Если мы исследуем те поступки, что свойственны только человеку и на которые не способны животные, мы обнаружим, что тут центральную роль играет именно воображение. Эта способность сама по себе - уникальное качество. Но то, как мы его используем, определяет, будут ли направляемые им действия положительными или отрицательными, этичными или неэтичными. То есть ведущий фактор - личностная мотивация (kun long). Если воображение правильно мотивировано, то есть включает понимание того, что и другие желают счастья и имеют право быть счастливыми и не страдать, - то это может привести к настоящим чудесам, поскольку устранение из набора основных человеческих чувств потенциальной склонности к разрушению невозможно переоценить.

Что касается тех, кто убивает ради удовольствия или, что еще хуже, вообще без причин, - мы можем лишь гадать, почему в такой личности затоплен основной позыв к любви и заботе. Но и здесь нельзя утверждать, что эти чувства полностью уничтожены. Как я говорил ранее, кроме разве что чрезвычайно редких случаев, можно все-таки представить, что даже эти люди ценят проявляемую к ним любовь. Эта склонность в них сохраняется.

Вообще-то читатель не обязан соглашаться с моим предположением о склонности человеческой натуры к любви и состраданию, чтобы увидеть, что способность к сопереживанию, лежащая в их основе, решает все, когда речь заходит об этике. Мы уже видели, что этическое действие есть действие, не приносящее вреда. Но как определить, является ли некое действие на самом деле безвредным? Мы знаем из практики, что если мы не способны ощущать некоторую связь с другими, если мы не можем хотя бы вообразить потенциальное воздействие наших поступков на других, - то у нас нет и способа различить хорошее и дурное, приемлемое и неприемлемое, вредоносное и безвредное. А отсюда следует, что, если мы можем усилить эту способность - нашу, так сказать, чувствительность в отношении чужих страданий, - то, чем более мы будем ее развивать, тем труднее нам станет выносить чужую боль, и тем более мы будем заботиться о том, чтобы никакие наши поступки никому не причиняли вреда.

То, что мы действительно можем взрастить в себе способность к сопереживанию, становится очевидным, если мы рассмотрим ее природу. Сопереживание для нас - это в основном чувство. И, как всем нам известно, мы можем в большей или меньшей степени не только сдерживать свои чувства благодаря рассудку, но и усиливать их таким же образом. Наше желание обладать какой-нибудь вещью - например, новым автомобилем - усиливается благодаря тому, что мы снова и снова воображаем этот предмет. Сходным образом, если мы направим наши умственные способности на сопереживание, мы обнаружим, что можем не только усилить его, но и превратить в собственно любовь и сострадание.

Таким образом, наша прирожденная способность к сопереживанию является источником того наидрагоценнейшего из всех человеческих качеств, которое по-тибетски называется nying je. Термин nying je, переводимый обычно просто как "сострадание", имеет многозначный смысл, который трудно передать кратко, хотя содержащиеся в нем идеи в общем понятны. Он значит любовь, привязанность, доброту, мягкость, щедрость духа и теплосердечие. Это слово используется также для обозначения как сочувствия, симпатии, так и нежности. С другой стороны, в отличие от слова "сострадание", оно не включает в себя "жалость". Оно не имеет смысла "снисходительность". Наоборот, nying je означает чувство связи с другими, и таким образом отражается его происхождение из сопереживания. Поэтому мы можем сказать: "Я люблю свой дом", или: "Я очень привязан к этому месту", но мы не можем сказать: "Я сострадаю", говоря о каком-то предмете. Мы не можем сопереживать вещам, потому что у них нет собственных чувств. А потому, следовательно, мы не можем говорить и о сострадании по отношению к ним.

Хотя из содержания термина понятно, что nying je, или любовь и сострадание, понимается как чувство, оно принадлежит к той категории чувств, которые включают в себя наиболее развитый познавательный [cognitive] элемент. Некоторые чувства, такие как отвращение, которое мы склонны испытывать при виде крови, имеют инстинктивную основу. Другие, вроде страха нищеты, имеют как раз этот развитый познавательный элемент. Таким образом, мы можем понимать nying je как чувство, объединяющее сопереживание и рассуждение. Мы можем представить сопереживание как свойство очень искренней личности, а рассудительность - как свойство некоего весьма практичного человека. Когда они объединяются, возникает чрезвычайно действенная комбинация. И в этом смысле nying je очень сильно отличается от таких беспорядочных чувств, как гнев и страстное желание, которые совершенно не способны принести нам счастье и лишь тревожат нас и разрушают наш душевный покой.

Для меня предположение, что посредством упорного размышления над состраданием и ознакомления с состраданием, через повторение и тренировку мы можем развить в себе внутреннюю способность связи с другими людьми, является обстоятельством чрезвычайной важности, принимая во внимание тот подход к этике, который я описал. Чем более мы взращиваем в себе сострадание, тем более по-настоящему этичными будут наши поступки.

Как мы уже видели, когда мы действуем, исходя из интересов других, наше поведение по отношению к ним автоматически становится позитивным. Это потому, что, когда наши сердца наполнены любовью, в нас не остается места для подозрений. Как будто некая внутренняя дверь открылась, позволив нам войти. Забота о других ломает все барьеры, запрещающие сердечные отношения с другими. И происходит не только это. Когда наши намерения относительно других благотворны, мы обнаруживаем, что чувства застенчивости и беззащитности, которые, возможно, одолевали нас, значительно ослабли. В той мере, в какой мы сумели открыть эту внутреннюю дверь, мы испытываем чувство освобождения от нашей привычной занятости собой. Как ни странно, мы находим, что это сильно увеличивает и чувство доверия. Тут, если можно, я приведу пример из собственного опыта; я обнаружил, что при любой встрече с новыми людьми, если я настроен именно таким положительным образом, между нами не возникает никаких барьеров. Неважно, кто эти люди, каковы они, светлые у них волосы или темные, или покрашенные в зеленый цвет, - я ощущаю, что просто встретился с доброжелательным человеком, который точно так же, как и я, желает быть счастливым и избежать страданий. И я вижу, что могу говорить с ним так, словно он мой старый друг, даже если мы встретились впервые. Постоянно помня о том, что в конечном счете все мы братья и сестры, что между нами нет каких-то серьезных различий и что все, как и я сам, разделяют желание быть счастливыми и избежать страданий, я с такой же легкостью выражаю свои чувства незнакомым людям, как и тем, с кем хорошо знаком уже много лет. И это не только слова или жесты, это настоящее общение сердец, независимо от языкового барьера.

Мы также обнаруживаем, что когда мы действуем, исходя из заботы о других, тот мир и покой, которые возникают при этом в наших сердцах, приносят покой всем, с кем мы связаны. Мы приносим мир в семью, мир в общение с друзьями, на рабочее место, в общину и так далее. Так почему же каждому не захотеть развить в себе это качество? Может ли быть нечто более высокое, чем то, что приносит всем мир и счастье? Для меня уже то, что мы, люди, способны возносить хвалы любви и состраданию, является самым драгоценным из даров.

И наоборот, даже самый скептичный из читателей вряд ли предположит, что такой мир и покой могут когда-либо возникнуть в результате агрессии и опрометчивого, так сказать, неэтичного поведения. Разумеется, нет. Я хорошо помню, как усвоил этот урок, будучи еще мальчиком и живя в Тибете. Один из моих служителей, Кенраб Тензин, заботился о маленьком попугае, которого он обычно кормил орешками. Хотя он был довольно суровым человеком, с выпученными глазами и даже несколько отталкивающей внешностью, попугайчик, едва заслышав его шаги или его покашливание, тут же начинал волноваться. Когда птичка клевала с его руки, Кенраб Тензин поглаживал ее по головке, и, похоже, попугай приходил от этого в полный восторг. Я очень завидовал их отношениям и хотел, чтобы птичка и ко мне проявляла такое же расположение. Но, когда я несколько раз попытался кормить ее сам, мне не удалось добиться от нее знаков дружелюбия. Поэтому я попробовал ткнуть в нее прутиком, в надежде на лучший отклик. Незачем и объяснять, что результат оказался прямо противоположный. Птица была весьма далека от того, чтобы полюбить меня; она отчаянно перепугалась. И если до того у меня и были небольшие шансы подружиться с попугаем, теперь от них ничего не осталось. Тогда я понял, что дружба возникает не в результате запугивания, а только в результате сострадания.

Каждая из мировых религиозных традиций отдает ключевую роль воспитанию сострадания. Поскольку оно является одновременно и источником, и результатом терпения, терпимости, прощения и всех хороших качеств, очень важно заниматься его взращиванием с начала и до конца духовной практики. Но даже и без религиозных намерений любовь и сострадание, несомненно, имеют для всех нас основополагающее значение. Учитывая нашу основную предпосылку, что этическое поведение состоит из поступков, не приносящих вреда другим, мы делаем вывод, что нам необходимо принимать в расчет чужие чувства, а это делается на базе нашей врожденной способности к сопереживанию. И если мы, сдерживая все, что препятствует состраданию, и взращивая то, что способствует ему, преобразуем эту способность в подлинные любовь и сострадание, нравственная сторона нашей деятельности улучшится. И мы обнаружим, что это ведёт к счастью и нас самих, и других.

Чем бы вы ни занимались, Буддизмом или другими практиками, рано или поздно вы придете к тому, что все проблемы со здоровьем, энергетикой, судьбой, кармой, взаимоотношениями и т.д. имеют свои корни сразу на нескольких уровнях, - физическом, психологическом и ментальном. Многие практики, упражнения и медицина помогают лишь на время, т.к. не работают с причинами дисбаланса, неприятностей, слабого здоровья. Есть техника, работающая не только с первопричинами и корнями всех проблем, но и осуществляющая эту работу на всех уровнях. Подробнее о технике вы можете прочитать здесь.
 
    Мне кажется, что, если мы хотим преуспеть в этом мире, нам необходимо  быть уверенными в себе и уметь отстаивать свою позицию. Я говорю сейчас  не о глупой самонадеянности, а об осознании своего внутреннего  потенциала и вере в...
    Махатма Ганди
    Только тот истинно поклоняется Богу, кто лишен ревности, кто щедр ко всем и лишен эгоизма, кто может переносить жа-ру и холод, радость и горе в одинаковой мере, кто всегда прощает, кто постоянно удовлетворен, чьи решения тверды и чей ум и душа...
    Эфирные масла их свойства
      Эфирные масла – это пахучие вещества, вырабатываемые эфиромасличными растениями. В настоящее время известно около 3000 растений - деревьев, кустарников, трав - дарящих нам эфирные масла. Это лекарства, созданные природой, и мы постоянно...

Ещё похожие статьи

 

Мне кажется, что, если мы хотим преуспеть в этом мире, нам
Искусство поведения означает способность поступать таким образом, что бы


Комментарии (0)
Оставь свой след!

 Присоединяйтесь
Гости не имеют права голоса. Зарегистрируйтесь и сможете высказаться не только тут, но и на форуме :-)


Случайный выбор
Взгляд науки на сыроедение (7178)
Как «развить» интуицию. Часть 7. (4143)
Ваджраяна (тантрический буддизм) (7207)
Популярное мнение о Кастанеде (6680)
Гинекология и иглоукалывание (10708)

Случайная цитата
131 # Господи, сколько еще не сделано, а сколько еще предстоит не сделать. Еще цитата